реализм кухонной раковины

холодный паркет обжигает ступни по утрам. тихая кухня пахнет мандаринами и картофельным пирогом. "мама прислала рецепт" — только и сказал сонный кайл, размазывая картофельную жижу по форме для запекания. это необычно: у него волосы грязные, пряди падают на лоб, запястья тонкие и белые, локти острые и сухие, а небо ночью — почему-то желтое. они живут вместе месяц, в многоквартирном доме в студенческом районе на окраине бостона, и это странно потому что — что? по столу на кухне размазались конспекты по введению в историю религии и источниковедению. кайл сказал, что в мире технического прогресса вести конспекты в тетрадях — это сомнительно. картман тогда ответил, что писание конспектов развивает мелкую моторику рук и противно ухмыльнулся, сверкнув глазами. потому что сомнительно — это жирный комар на стене на кухне, когда на улице уже перевалило за ноль градусов, а ещё почему-то — желтое небо по ночам и грузные оранжевые облака, плывущие над магистралями. кайл спит тихо. почти не дышит, заложив левую руку под подушку. его лицо, смотрящее в холодный потолок, залитое почему-то желтым ночным светом, напоминает лицо фарфоровой куклы, днём не пугающей детей, но ночью они никогда не поворачиваются в сторону кукольной полки. картман поворачивается и смотрит. смотрит в невесомое дыхание сквозь слегка приоткрытый рот и морщинки под глазами. в промежутке между тремя и пятью часами утра его сон — крепче всего, и он почти не двигается, доверчиво уставившись безразличным выражением в темную дымку подходящего рассвета. как-то раз что-то случилось. что-то треснуло за стенкой, в соседней квартире подвинули стул или скрипнули дверью ванной, что-то абсолютно не касающееся сознания в такое время. кайл вздрогнул, распахнув глаза. картман обреченно осознал, как мгновенно участился его пульс, и эта вибрация уже поползла по простыни. — что случилось? — испугано прошептал он, смотря в оттенённый потолок. — ничего, — тихо ответил картман. — спи. кайл ещё несколько секунд смотрел в потолок бездумными глазами, потом кивнул и снова заснул, отвернувшись в другую сторону. картман решил, что выбьет дверь ванной в соседней квартире и переломает там все стулья на досуге. когда ты маленький, кажется, что секс решает все проблемы межличностных отношений, и в мире нет ничего лучше. так кажется в двенадцать, четырнадцать и шестнадцать, когда ты взрываешься два раза в день в своей запертой с игрушками на полках и плакатами на стенах комнате — утром, чтобы проснуться и ночью — чтобы уснуть. когда тебе двадцать лет, с разочарованием понимаешь, что картман не научится мыть за собой посуду и не раскидывать вещи сразу после того, как кончит, а ты не перестанешь озлобленно рычать и дергать себя за волосы по детской привычке делать так каждый раз, когда нервничаешь. кайл понял, что саманта из sex and the city, который все его детство крутился по телевизору на кухне у мамы, на самом деле безбожно врала, и это безмерно печально. ещё оказалось, что картман — абсолютный бытовой инвалид, привыкший к тому, что мать кружит вокруг него понимающей без слов ангелкой, готовой подтереть слюни в любой момент. кайл не был библейским жителем, а даже если бы был, его бы быстро вырезали подобно лилит, он в этом не сомневался. потому так и сказал: «я не твоя мать-посудомойка-жопоподтиралка и делать за тебя ничего не намерен». звучало это, конечно, убедительно, но закончилось ссорой, дракой и фразой «не смей что-то говорить про мою мать, жид», а грязные тарелки и разбросанные футболки так и стояли одинокой стопкой у умывальника, валялись у шкафа мятыми островками и жутко бесили кайла, решившего не трогать их чисто из гордости. картман как-то сказал, когда они лежали на влажных, липнущих к спине простынях: — у тебя лицо такое, когда ты кончаешь... такое... не знаю. кайл снова рассматривал потолок застекленелыми глазами, пытаясь отдышаться. на краях рта запеклась кровь, колени подрагивали, а под челюстью чернел отпечаток чужой пятерни. — чего? — он замигал, смаргивая с ресниц слёзы. — ну знаешь... такое... одухотворённое, — картман потянулся к пачке сигарет на тумбочке (к слову, то, что он иногда курит в квартире, кайла тоже страшно выбешивает, и он даже пытался прятать зажигалку на их небольшом балкончике, как бы намекая: "ну вот, ты нашёл ее здесь, и было бы неплохо, если бы ты и воспользовался ею здесь же, на балконе", но ничего не помогало, и он пораженно сам начал курить в постели), — будто ты узрел все скрижали, — он хихикнул. — хотя на самом деле только одну. кайл нахмурился, пытаясь сообразить, что картману вообще от него надо. потом закрыл ладонями лицо. — пиздец, — выдал он сквозь пальцы. — ну хотя бы я не выгляжу как рожающая коза, знаешь? хоть что-то религиозное в моей аморальной жизни. — как рожающая дева мария, детка. это грехопадение. змей, одетый в овечью шкуру, наглеет, то и дело переходя парсултанг. думает, никто не заметит, что он между делом учит новые слова в приложении для изучения немецкого. и пускай, пока слова умеют складываться только в незамысловатые фразы типа: «мы отомстим» или «ты кончишь для меня?», этого достаточно, чтобы быть бесконечно изгнанным из райского сада или забранным из египетского рабства заботливыми руками старого мудрого доктора с узелком за спиной. они будят друг друга утром к первой паре, и тогда кайл душит его подушкой, пока тот не начинает метаться по постели в судорогах. они чистят зубы перед зеркалом, подрагивая от утреннего мороза. и всегда кайл варит кофе в турке, потому что у него отлично работают внутренние часы, и он ни при каких обстоятельствах не упустит вскипающий кипяток, в отличие от картмана, у которого все льётся через край — от кипячёного молока до нарциссического садизма. и вот что интересно: картман, социопат и прожжённый нарцисс, душит все живое на своем пути, как газ в концентрационных лагерях. и то ли кайл заполучил иммунитет сквозь восемьдесят лет от каких-то дальних польских родственников, потерянных в освенциме, то ли он сам имеет что-то общее с эриком в бесконечном желании держать все под контролем, то ли его жертвенные черты характера обволакивают ядовитые шипы его гадкого и абсолютно невыносимого сожителя (не парня, нет-нет). возможно, и то и другое и третье, но факт остаётся, и от него порой становится страшно: никто и никогда не мог обуздать эрика картмана, все живое гибнет рядом с ним, погибает душа и воля, и все падает у его ног с раскрасневшимися щеками, слезящимися глазами и переломанными ногами. и только кайл может позволить себе смотреть с высока. кайл чувствует себя так, словно ему рассказали, что людей якобы ведут на дезинфекцию, а потом душат газом прямо под душевыми лейками. и его тоже ведут, и он, зажмурившись и хныча, ожидая смерти, ступает по холодной гальке. но на деле, ему действительно пихают в руки мыло, и вода падает на плечи. и картман кладёт в руки это мыло. настраивает воду. "вот так," — говорит он, и мылит медные кудри. им не плохо, никто не страдает, и все хорошо. все в порядке, если так подумать. это необычно, потому что — небо желтое, оно пахнет ноябрем, утренним холодным паркетом, дегтярным мылом и синей пастой размазавшейся по страницам тетради с конспектами по введению в историю религии и источниковедению. стоит привыкнуть к тому, что маламуд, бабель и ницше стоят на разных полках; у кайла часто случаются кошмары по ночам, и он с криком подрывается с постели, и тогда уже не может уснуть и сидит на кухне за ноутбуком до утра; вода в душевой обжигает грудь, когда кто-то смывает воду в унитазе в самый подходящий момент; иногда тебе по голове может прилететь десертным блюдцем, и тогда осколки и крошки кекса с изюмом будут скатываться по встрепанным каштановым волосам на подрагивающие от ярости плечи. и ничего из этого — не проблема. потому что пальцы-то пахнут кофе из турки и чужими кудрями — кондиционером для непослушных волос.