реализм кухонной раковины

картмана вырвало из сна внезапно, и он несколько секунд не мог взять в толк, как так вообще вышло, что он проснулся посреди ночи, хотя с ним подобное никогда не приключалось. он приподнялся, потирая глаза. потом почувствовал, что ему невыносимо жарко, даже горячо. а это ещё более странно, ведь форточка в спальне открыта настежь,— решает его полусонный мозг. он уже почти провалился обратно в сон, но тут его бок не больно, но ощутимо пихнули ногой, и он проснулся окончательно, распахнув глаза. — какого хрена? — зашипел он, разворачиваясь к кайлу. у кайла волосы взмокли и прилипли ко лбу. вокруг него на подушке и простыни расплылось горячее мокрое пятно. он поворачивался из стороны в сторону, дергался и дрожал, и было видно, что ему страшно некомфортно спать в этой луже собственного пота или ещё хрен пойми чего. — эй? — картман подался вперёд, вглядываясь в напряженное бледное лицо. — ты спишь? кайл ничего не ответил и только плотнее зажмурил глаза. ресницы затрепетали, он всхлипнул и подвинулся ближе уткнувшись мокрым лбом эрику в руку. и тут картман понял, что источник жара — этот самый лоб. кайл заскрипел зубами, сбрасывая одеяло на пол. он мелко подрагивал, горячо выдохнул через рот и придвинулся ещё плотнее, хватая раскалёнными руками эрика за запястье. — эй, кайли, — картман потрепал его за плечо. — проснись. кайл нахмурился и пробормотал что-то горячим шепотом ему в предплечье. картман положил два пальца на чужой лоб. — господи, да ты горишь, — недоуменно сказал он, совершенно не представляя, что ему делать. эта ночь выдалась самой сложной, пожалуй, за всю безоблачную и чудесную жизнь эрика картмана: он судорожно вспоминал, что делала мама, когда он болел, вчитывался в мелкий шрифт инструкций к таблеткам, которые в небольшом количестве нашёл в аптечке. итак: ибупрофен, леденцы от горла, инсулин в стеклянных капсулах, дешёвые презервативы (вроде бы с испорченным сроком годности и вообще непонятно как оказавшиеся в аптечке), перекись, вата, полупустые блистеры неизвестного содержания, и наконец — растворимый порошок-жаропонижающее. картман с победоносным видом высыпал порошок, пахнущий лимонным освежителем воздуха, в теплую воду. он до безумия боялся сделать что-то неправильно, и сердце у него билось о грудную клетку так, словно кайл попал под обстрел или у него нашли злокачественную опухоль, и его, погибающего, бросили на попечительство бедного старины картмана, а не так, будто кайл просто, скотина, не завязывал шапку под подбородком, потому что так он выглядит "как идиот, ах нет, как придурок, потому что "идиот" — это эйблизм", и его продул бостонский зимний ветер. кайл почти не приходил в чувства и только метался по постели в разные стороны, сдавленно сопел и покорно с бездумными глазами выпил лимонную жижу, после снова повалившись на влажную подушку. картман заботливо положил на его лоб влажное полотенце, в надежде хоть как-то остудить его. потом по ощущениям температура стала спадать, дыхание у него выровнялось, и он только изредка шептал что-то типа: "хочу пить", "убери от меня эту гребаную кружку", просил закрыть форточку, потом открыть, потом снова закрыть. он приподнялся, стягивая растянутую и влажную белую футболку и облегченно выдохнул, отбрасывая ее на пол. идиот, картман, как ты раньше не догадался стащить с него футболку, она же отвратительная и мокрая. картман сидел рядом и следил за его горячим дыханием, и это какой-то сюрреализм, настолько нелепый и смешной, что он, эрик картман, следит за чьим-то дыханием, мешает жаропонижающие с водой, открывает и закрывает форточки и тревожится о том, что кому-то неудобно спать во влажной футболке. кто бы ему сказал об этом, когда ему было шестнадцать и он шнуровал ботинки красными шнурками, он бы ни за что не поверил, что будет заниматься подобным, тем более по отношению к грязной ошибке природы, кайлу брофловски, который в то время только и делал, что засиживался в школьной библиотеке и готовился к олимпиадам. к тому же тогда он ещё не смирился со своими волосами и ужасно стригся на манер обычного петуховатого мальчика, подобно тем, которые тусовались у заправок или на побережьях, что дико бесило (и расстраивало) картмана. на прошлой неделе, когда они ссорились из-за очередного дерьма типа злоебучего стэна марша, который не ступит на порог их квартиры ни при каких условиях, даже, если он приезжает в бостон, нет и все, и кайл пинал кулаками стулья, озлобленно рычал и кричал (когда он кричит, у него голос поднимается выше обычного, и это страшно бесит тоже). а картман тогда ещё сказал, что, если кайл будет умирать в муках, он не прикасается к нему, и пускай пиздует к своему охуенно лучшему другу или прямиком в печь к своим собратьям aka величественному народу. картман только сейчас понял, насколько это жестоко и ужасно звучало, и как, наверное, кайл чувствует себя одиноко, когда они ссорятся, и картман говорит ему гадости типа таких или когда он толкает его в стену или замахивается на него... это наверное так ужасно и обидно... сейчас шутки про печь и всепрощающий огонь никак не формулировались в голове при виде бледного искаженного лица, и страдальчески сдвинутых к переносице медных бровей. ещё раз, когда картман почти задремал в полусидячей позе, у изголовья кровати, кайл открыл глаза, измученно уставившись на него потухшим зелёным взглядом. сознание почти вернулось в его выражение. картман выгнул густую бровь. — обними меня? — тихо попросил он. и это худшее, что могло произойти за эту отвратительную ночь. потому что при недомогании ему точно не станет лучше, если его обнимать, а только сильнее разболится кожа и станет ещё жарче. — я не могу, кайли... тебе не понравится, — сожалеюще ответил картман. кайл посмотрел на него обиженными измученными глазами. они вмиг наполнились слезами, и это настолько интересно, что кайл никогда не плачет, но больные люди сразу становятся такими сентиментальными, что их способно довести до слез все что угодно. — какая же ты скотина все таки... — капризно пискнул он. слеза капнула на подушку. — ты совсем не любишь меня, — хмуро выдал он и перевернулся на спину, мгновенно провалившись в сон. у картмана сжалось сердце: ну как же так? он убрал со лба кайла влажную кудряшку, посмотрел на электронные часы на тумбочке: красные пиксельные цифры показывали 5:37am. он вдруг почувствовал себя таким выдохшимся, будто за одну секунду на него навалилась вся усталость недели. глаза закрывались сами собой, и он так и уснул, привалившись на изголовье кровати. утром выпал снег. мороз освежил комнату, пахнущую таким болезненным запахом, который всегда почему-то напоминает о детстве: мамины руки, таблетки и пот. кайл, бледный, — краска совсем сошла с его лица, — но уже хотя бы не умирающий, сидел на кровати, облокотившись на все четыре подушки, которые нашлись в квартире (картман даже отдал свою). он угрюмо ковырял ложкой йогурт в стеклянной баночке, и очевидно, аппетита, как и сил у него совсем не было. ему до слез хотелось потрогать снег за окном, но, вставая с постели, он ощущал себя таким слабым и больным, что едва ли он бы смог слепить менору из мокрого снега. поэтому он только плотнее кутался в плюшевый плед и шмыгал носом. вообще, неизвестно, как он так заболел, и вряд ли всему виной незавязанная шапка или что-то типа того, потому что температура даже сейчас не спадала ниже 100,22 градусов, а такое точно не бывает от сквозняков. поэтому он только и думал о том, где же он мог подцепить такую болячку, устало смотрел очередное дерьмо по телеку, листал twitter, потом уставал, обессиленно отбрасывал телефон, смотрел в потолок, потом снова тянулся к телефону за новым уведомлением. и ему казалось, что это продолжается вечность, хотя на самом деле — до того момента, пока картман не вернётся с магазина. он совсем не помнил минувшей ночи, только отдельные отрывки, полные боли и жара. он чувствовал себя униженным своей слабостью и поэтому был страшно раздражён и бесился, что он такой беспомощный и неответственный по отношению к собственному здоровью. в общем, ему было грустно, и это естественно. а ещё голова была тяжелая и мерзко ломило ноги. щёлкнул дверной замок, зашуршали пакеты. картман ещё в шапке, снимая перчатки, появился в проеме двери. — ну чего ты? — я умираю, — угрюмо ответил кайл. — это бывает, — пожал плечами картман. он скрылся на кухне, зашуршал упаковками, поставил чайник. он появился снова через несколько минут с подносом, на котором дымилась кружка, — она пахла мерзким молочным улуном, — и хлебом с апельсиновым джемом. — в общем, если тебе станет хуже, я купил жаропонижающие... но лучше не сбивать лишний раз, наверное, — он поставил поднос на тумбочку. — а вообще, я не уверен даже... может, позвонить твоей маме..? она явно лучше знает, чем тебя лечить и... — нет! нет, не нужно! — у кайла испугано округлились глаза, он замотал головой. — она же мне весь мозг вынесет... и тебе, кстати, тоже. — а мне то за что? — удивился картман. — за компанию, — ответил кайл. — не звони ей. — ну ладно... — согласился картман. — сами справимся. он уселся на край кровати, щеки у него раскраснелись от мороза и снега. — ты разве не уходишь? я думал, тебе нужно было в библиотеку. — конечно же нет, — фыркнул картман, поднимая кружку с противным молочным улуном. — вдруг тебя снова придётся спасать, и что же ты тогда будешь делать, если я уйду? мне конечно плевать, но если ты умрешь в постели, мороки с трупом и копами будет больше, чем если я останусь и прослежу за тобой. — ах, как же меня угораздило, — кайл обречённо уткнулся лбом в свои колени. — за что мне эти муки, боже, что я сделал плохого, ну почему... гребаный картман ходит по свету и хоть бы что-то с ним произошло... нет, это я должен страдать. отдуваться за всех. — забей, это сезонное. — пожал плечами картман, — либо тебя продуло. во всяком случае, надеюсь, что это не covid, потому я сегодня уже поздоровался с той милой бабушкой со старыми пуделями на розовых поводках. и кстати, у тебя болят ноги? — ужасно... — кайл скорчил такую страдальческую гримасу, что картман сам чуть не расплакался. но он конечно не расплакался, потому что кайл тогда естественно подумал бы, что он плачет от удовольствия, как обычно вывернув все наизнанку, особенно в таком состоянии. — бедняжечка... дать тебе ибупрофена? — он придвинулся, погладил кайла по горячей бледной щеке. — нет. не трогай меня, — нахмурился кайл, теребя заусеницу на большом пальце. он ощущал себя ужасно беспомощным и капризным. он не мог ничего с этим поделать, ему было противно от самого себя, а ещё шумело в ушах и клонило в сон. поэтому он все таки привалился на плечо картмана. — хотя ладно, трогай, если хочешь, конечно... спасибо тебе большое. и вроде бы не стоило переживать, потому что, конечно, картман все понимал. он вообще всегда все понимает, и это его, пожалуй, самая прекрасная и самая ужасная черта одновременно. — за что спасибо-то? ты думаешь, я делаю здесь что-то для тебя? — картман почувствовал, как голова на его плече тяжелеет. кайл устало дышал, и лицо у него было такое недовольное и тоскливое, что хотелось просто сделать все, чтобы ему стало лучше. — за то что тебе всегда плевать, — кайл закрыл глаза, погружаюсь в болезненный полусон окончательно. ну конечно же, ему всегда плевать.