Время ветра

Полгода назад, ровно в тот момент, как Леда покинул подземелья и оказался на поверхности, первое, что он с удивлением осознал: вопреки распространенному даже среди храмовников мнению, выход из казематов есть не только в Храме. Место, откуда Леду вывели и оставили, растерянного и полуослепшего от яркого света, находилось милях в трех-четырех от центра, в ремесленническом квартале. Некоторое время Леда просто стоял на мостовой, глубоко дыша, моргал слезящимися глазами и пытался понять, как могло такое случиться, что из подземелий он вышел не на плаху, а на свободу. Ответ был только один: влиятельная семья не отвернулась от него, отец поднял связи и заступился. Леда знал, что подобное возможно, такое было в силах его родителя, другое дело, что он был почти наверняка уверен: тот не стал бы помогать опозорившему его отпрыску. Видимо, он ошибался в собственных родителях. Каждая мышца в его теле саднила, кожа горела, любое движение сопровождалось вспышкой боли. Леда слабо представлял, что ему делать теперь, но прикинул в уме, что до родительского дома все же сможет дойти, денег на извозчика у него все равно не было, а стало быть, не было и выбора. Вся дорога, которую молодой здоровый человек осилил бы за полчаса, превратилась в новую пытку, и Леду грела только одна мысль: он доплетется до дома и рухнет в постель. Вероятно, от него потребуют объяснений, и в своем нынешнем состоянии он просто не сможет их дать, но с этой проблемой будет уже разбираться на месте. Прохожие не обращали на него особого внимания, на улицах Синальда можно было встретить и не таких странных людей, каким наверняка сейчас казался Леда, ссутуленный и еле переставлявший ноги, в какой-то серой робе, сшитой как будто из мешка. После сырого гнилостного запаха могилы, в котором он провел несколько дней, даже вонь из сточных канав не казалась Леде отвратительной. Он глубоко вдыхал, будучи не в силах надышаться, сжимал от боли зубы и упрямо шел вперед, периодически вздрагивая от мысли, что все это – сон, и сейчас он откроет глаза в кромешной тьме своей камеры. Родной дом он увидел издалека и сам не заметил, как ускорил шаг. Десяток ступеней высокого крыльца казался непокоренной вершиной для пилигрима, странствующего по горам. Близость счастливого финала, окончания его страданий подстегнула Леду, и когда он постучал дверным молотком и опустил руку, привалившись плечом к стене, ему на миг почудилось, что сейчас он потеряет сознание. Дверь отворилась быстрее, чем через минуту – на службе у отца состояли только самые лучшие слуги, а дворецкий хоть и был немолод, но свою работу выполнял безупречно. За мгновение, что он глядел на Леду, на его лице отразилась гамма эмоций. – Господин, – прошептал он, и его глаза расширились от ужаса. – Что вы здесь… Не договорив, он опасливо оглянулся через плечо и вдруг громко объявил: – Вы ошиблись адресом, здесь такие не живут! Чем-то дворецкий с седоватыми бакенбардами и непослушными, такими же седыми и всегда всклокоченными волосами напоминал добродушного пса. Сейчас же от смеси страха и жалости в его глазах сходство стало еще более сильным. – Вам нельзя сюда, – сдавленно заговорил он, подавшись ближе к Леде. – Если господа узнают, они вызовут стражу. – Но… – только и смог протянуть Леда, однако договорить не успел: дверь захлопнулась перед его носом. Прислуга всегда любила Леду за то, что он был простым и незаносчивым. Перед его родителями слуги скорее трепетали, боялись совершить ошибку и в результате потерять место. С Ледой же можно было держаться проще, и он знал, что за это нравился всем, от садовников до горничных. И если теперь дворецкий предупреждал его, что от родительского дома следует держаться подальше, у Леды не было причин не верить. На негнущихся ногах он спустился по ступенькам и побрел куда-то, глядя прямо, но ничего перед собой не видя, не задумываясь о цели, которой у него теперь не было. "И что делать?" – снова и снова спрашивал себя Леда. От шока, который он испытал только что, как будто открылось второе дыхание. Организм работал на пределе, а в голове метались десятки мыслей. Если родители каким-то образом выкупили его, говорить об этом слугам они, вестимо, не стали. Может ли такое быть, что дворецкий из лучших побуждений отправил его восвояси, решив, что Леде удалось сбежать, когда на деле отец и мать ждали его возвращения? Додумать эту единственную, похожую на правду догадку Леда не успел – он услышал, как кто-то зовет его, и медленно обернулся. По мостовой мелкими шагами за ним семенила маленькая сухая женщина, его старая няня. Она потратила лучшие годы в усадьбе сперва в качестве прислуги, потом в качестве няни с сестрами Леды, а уже после с ним самим, и когда пришло время дать ей расчет, семья сделала широкий жест, позволив пожилой служанке остаться доживать свой век в доме, ставшим для нее родным, в крыле для прислуги. Няня была не слишком старой, как помнилось Леде, но со временем как будто сжалась, стала ниже ростом и тоньше телом. Укрыв голову платком, она изо всех своих сил пыталась догнать Леду. – Бедный мой мальчик, – залепетала она, и растерянный Леда замер прямо посреди улицы, позволяя себя обнять. Даже когда он был совсем ребенком, прислуга, и няня в том числе, обращались к нему исключительно на вы и называли господином, никак не мальчиком. – Как же так, как же так… Леда хотел сказать что-то, попросить не беспокоиться и не плакать, ведь как-нибудь все разрешится, но не смог, потому что сам в это не верил. Так и стоял, опустив руки и не отвечая на объятие. Леде казалось, что он весь изнутри и снаружи покрылся льдом. – Возьми, – торопливо заговорила няня, отстранившись, и сунула Леде в руку что-то. Взглянув, он понял, что это белоснежно чистый платок, хрустящий от крахмала и наверняка как следует отутюженный. В него было завернуто нечто тяжелое, и Леда не сразу сообразил, что это деньги – кроны в монетах, сбережения няни, накопленные с ее жалованья. – Возьми, – повторила она. – Тебе пригодится. И никогда больше сюда не возвращайся. – Я все верну, – прежде Леде не приходилось брать деньги у других, даже в долг, и, несмотря на все свое жалкое состояние, он почувствовал болезненный укол стыда. – Не нужно. Ты не должен больше приходить, – няня покачала головой, и Леда вскользь отметил, что никогда еще не видел таких крупных слез – они катились по морщинистому лицу пожилой женщины. – Не представляешь, что там творится, – няня сделала неопределенное движение, указывая на дом, что остался за спиной. – Они… Они не себя пытаются защитить, они и правда в страшном гневе. Если увидят тебя, даже стражу не вызовут, сами с тобой… На этих словах няня то ли судорожно вдохнула, то ли всхлипнула, не договорив. – Вы ошибаетесь, – негромко и не слишком уверенно, но все же возразил Леда. – Меня отпустили. Только отец мог договориться, он замолвил слово… – Нет-нет, – няня снова затрясла головой так усиленно, что несколько седых прядей выбилось из-под платка. – Это не он, мой мальчик, это не он. Береги себя. Да хранит тебя Создатель. Она не стала слушать дальнейших возражений Леды, развернулась и поспешила обратно к дому, оставив его одного на мостовой, еще более потерянного, сжимающего в ладони платок с монетами. От няни Леда получил сто пятьдесят крон – наверняка это были все ее сбережения. Раньше такую сумму Леда мог потратить на свои прихоти за неделю, теперь же ему предстояло растянуть деньги на столь долгий срок, какой только возможен. Первую пару ночей Леда провел на каком-то дешевом постоялом дворе, первом попавшемся, куда смог доплестись. Однако, когда ему стало немного легче, а в голове прояснилось, Леда понял, что если хочет выжить, то пора предпринимать решительные действия. Доходный дом он выбрал наиболее дешевый из более-менее пристойных, не в самом гиблом районе, но и подальше от мест, где Леда мог встретить знакомых. Ему надо было отлежаться, залечить раны, чтобы потом придумать, как жить дальше. Пока любое движение причиняло ему боль, Леда был не способен ровным счетом ни на что. Добродушный пьяница с первого этажа каждый раз приветствовал его щербатой улыбкой, а на втором поначалу жил какой-то нелюдимый однорукий калека. Потом он бесследно исчез, и его место заняла проститутка со своим многочисленным потомством. Как-то раз Леда хотел одолжить у нее немного чаю – день тогда выдался тяжелый, до тошноты кружилась голова, и он понимал, что даже до ближайшей лавки не дойдет. Женщину звали то ли Майя, то ли Мийя – Леда не запомнил точно. Она налила ему чаю в кружку и даже угостила не самой свежей булкой, но Леда все равно был ей благодарен. – Ты красивый, солнце, – задумчиво посмотрела на него соседка и слабо улыбнулась с какой-то материнской снисходительностью. – Хоть и видно, что болеешь сильно, а все равно красивый. Пожав плечами, Леда сделал глоток из кружки. Раньше ему доводилось получать такие комплименты, и он знал, что дело не столько в его привлекательности – внешность у него в целом была самой заурядной, сколько в цвете волос – светло-рыжем, редком и действительно красивом. Он помнил, как еще в детстве старшая сестра ерошила ему волосы и говорила, что это нечестно, когда мальчишкам достается такая красота. Теперь в комнате Леды не было зеркала, он не помнил, когда последний раз видел свое отражение, бриться и причесываться быстро приноровился на ощупь, да и в этом особой нужды не было – Леда редко выходил. Однако он подозревал, что от прежнего его лоска остались лишь жалкие воспоминания. – Заходи, если заскучаешь, – сказала ему на прощание Майя – или Мийя. – Тебе дешевле сделаю. Крона, если ртом, и полторы, если сзади. – У меня нет лишней кроны, – ответил тогда Леда, почти не соврав: деньги стремительно таяли, а он все еще чувствовал себя развалиной. – Тогда заходи просто так, – ответила соседка. Только Леда так к ней и не наведался – в последовавшие месяцы, когда ему едва хватало на еду, а приступы боли сопровождались мигренью, тошнотой и еще чем только, Леде не было никакого дела до интимной близости, об этом он даже думать забыл. К началу лета, когда ему наконец немного полегчало и в череде серых дней начали появляться нормальные, когда Леду почти не беспокоили алые, толком не заживающие шрамы, он пересчитал свои скудные сбережения и понял, что пришло время искать работу, если он не хочет оказаться без жилья и последних средств к существованию. Устроиться на службу у него получилось неожиданно просто. Поразмыслив немного, чем он мог бы заняться, Леда рассудил, что физический труд пока что не для него, он по-прежнему чувствовал себя неважно, как дряхлый старик. А вот образование, которое он получал много лет, оставалось при нем. И Леда попробовал податься в городской архив, точнее – в одно из его подразделений. Главный архив со всеми документами, ценным летописями, свитками и прочим находился на центральной площади. Однако бумаги меньшей значимости хранились в архивах поскромнее, и именно там, подальше от основной кипучей жизни города, попытал счастья Леда. Его взяли сразу, когда по требованию старшего архивариуса Леда написал на обыкновенной писчей бумаге несколько строк. Будь архивариус чуть смекалистее, он бы понял, что парень из Неспы, далекой деревни где-то на границе Атламонда, – как рассказал о себе Леда, – после трех классов школьного образования не мог обзавестись таким красивым ровным почерком, да и вряд ли писал бы грамотно и без помарок. Но так далеко мысль архивариуса не шагнула, а отсутствие документов у нового работника не смутило – в глухих деревнях по сей день при рождении детей делали отметку в записях местных храмовников, однако на руки никаких бумаг не давали. Леда сразу предупредил, что у него есть больная матушка и иногда он не сможет являться на службу, так как должен оставаться при ней. Договориться снова удалось: в такие дни Леда брал работу домой, тут-то ему и пригодился стол – большая роскошь для бедняцких комнат, сдаваемых в наем. И первое время дела и правда шли неплохо. Леда переписывал, копируя, ветхие документы и составлял новые легко и споро – сама по себе работа была очень простой для него. Он надеялся, что так будет и дальше, а приступы, которые становились все более редкими, со временем закончатся совсем. Вот только Леда ошибся: плохие дни, когда его накрывало, выкручивало суставы и тошнило, случались и правда реже, однако и резервы его здоровья оказались не безграничными, и к осени Леда был вынужден признать, что угасает. Дрожь в руках, отсутствие сил, неспособность подняться с постели по утрам стали далеко не полным набором его теперь уже ежедневных проблем. С недавних пор после приступа Леде нужен был еще один день в постели, чтобы прийти в себя. – Вы стали хуже писать, – как-то раз сварливо заметил старший архивариус. – Раньше строчки и сами буквы были намного ровнее. Так не годится. Небрежность недопустима в нашей работе. Леде ничего не оставалось, кроме как покаянно кивать и обещать исправиться. Он знал, что недалек тот день, когда начальство отметит, что он перестал еще и укладываться в сроки, и тогда его неизбежно ждет расчет. Думать о будущем было даже не страшно – Леда давно перестал беспокоиться о себе всерьез – но слишком тоскливо, потому он старался сосредоточиться на текущих проблемах, игнорируя тревожные мысли о том, что недолог тот час, когда он пополнит ряды синальдских бродяг, а зиму, возможно, и вовсе не переживет, замерзнув где-нибудь под мостом. Из положения, в котором он оказался, не было выхода, не существовало ни единого шанса вырваться из западни, в которую Леда угодил. Пока в памятный вечер в его комнате не появился Джури со своим предложением. Он пришел, как и обещал, через пару дней – прямо накануне приступа, от которого Леда еще двое суток валялся в беспамятстве, корчась и извиваясь всем телом на слишком твердой постели. На этот раз Джури не стал нахальничать, да и пугать Леду своими фокусами не спешил: он коротко постучал в дверь и не задержался в его темном жилище и на пять минут. Леде было слишком тяжело стоять спокойно, не показывая магу, как ему нехорошо, но его уже знобило, а лоб покрылся испариной, которую Джури не мог не заметить. Сил прогнать некроманта у Леды тоже не хватило. Задание, которое принес Джури, казалось простым и на первый взгляд безобидным: Магическому Противостоянию и его главе, к которому Джури явно каким-то образом относился, понадобилось найти некий адрес бывшего особняка одного древнего магического семейства. Ожидаемо, Джури не стал вдаваться в подробности, коротко объяснив, что у магов есть все основания полагать, что искать нужно в учетных книгах горожан трехсотлетней или даже больше давности, что пылились в главном архиве, и именно туда Леде нужно было проникнуть. – Мы знаем, что ты работаешь в другом архиве, – равнодушно произнес Джури. – Но, вероятно, тебя впустят и в главный? "Интересно, явился бы он сюда, если бы у меня была какая-нибудь иная служба?" – подумал про себя Леда, слушая, что конкретно от него требовалось. Он не дал Джури никакого ответа, но тот и не требовал. Леда почти ожидал, что маг станет на него давить или даже угрожать, но некромант не сделал ничего, так же быстро и сухо попрощавшись, и исчез в темноте коридора. Попасть в главный городской архив простому горожанину и уж тем более опальному магу было не так уж просто – архивы в принципе были закрыты для широкой публики. С тех пор как количество школ в Атламонде, в особенности в столице, начало расти, появилось больше читающих жителей, а книги стали печатать большими тиражами, тут и там начали появляться первые библиотеки, где любой желающий мог совершенно бесплатно на время получить книгу для чтения. Однако документы – летописи, свитки, учетные книги, городские хроники – хранились отдельно, по-прежнему в архивах. Чтобы войти туда, требовалось получить специальное разрешение от Храма. Или же быть служащим архива. Хотя должность Леды была незначительна, его без проблем впустили бы в любой архив страны, в том числе и в главный. Уже позже, дергаясь от судорог и тяжело дыша, мысленно согласившись на любое безумное задание, только бы исчезла эта выворачивающая наизнанку боль, Леда понял, что даже не знает, куда и кому передать сведения, которые он достанет. Попасть в главный архив не составило большого труда: взяв очередные рукописи домой, Леда просто запомнил их названия, чтобы позже продиктовать архивариусу, который даже не стал проверять по списку, действительно ли те хранятся в главном архиве. Кому еще могут понадобиться скучные свитки, за которыми якобы пришел Леда? Но настоящая цель его визита скрывалась где-то среди кип старых потрепанных газет и книг, в которых были переписаны данные обо всех благородных семействах, входивших в Конклав. В дрожащем свете свечи под специальным колпаком – масляные лампы в архив не допускались, так как считалось, они плохо влияют на тонкую бумагу, – Леда сидел не один час, перелистывая пыльные, пожелтевшие от времени и покусанные книжными клещами страницы, ища сказанную Джури фамилию. Однако первые несколько томов учетных книг и летописей не принесли результата: Джури лишь мельком описал даты событий, которые привели к описи фамильного особняка, канувшего в прошлое, но за целый день поисков Леда так и не встретил искомого. Возможно, в чем-то маги ошиблись – быть может, фамилия проживавшего в том доме семейства была не такая или Джури обсчитался на пару веков, а быть может, нужной рукописи и вовсе не существовало. Пришлось прийти и на следующий день, чтобы с тем же упорством просматривать уставшими глазами однообразные закорючки старомодного почерка писаря, что вел книги учета. Леда старался сосредоточиться на данном ему задании, игнорируя голос разума, который все еще твердил ему, что это очередная ошибка, которая точно дорого ему обойдется. Нельзя было соглашаться на эту работу: если кто-нибудь узнает, что он ворует информацию для магов, его точно вздернут, перед этим испробовав все оставшиеся пыточные артефакты, что хранились в подземельях Храма. Кроме того, Леда все еще дергался всем телом от одной только мысли, что кто-то узнает его: в этой части города было слишком много храмовников, а значит, и старых знакомых он вполне мог встретить, приходя сюда вот уже во второй раз за столь короткий срок. Да и Леда все еще не был уверен, не следят ли за ним: конечно, вряд ли теперь он был интересным объектом для Храма, только вот если за ним шпионил Джури и смог найти его в одном из многочисленных рабочих районов Синальда, то и бывшие собратья могли вести наблюдение. Его подозревали в пособничестве Магическому Противостоянию, и теперь, рискуя всем, Леда действительно работал на него, хоть по-прежнему не обладал никакой информацией. Однако что-то подсказывало Леде, что Джури был прав, предлагая ему единственный выход из той ямы, в которой он оказался. Последний приступ дался Леде особенно тяжело: он все время ждал, что рано или поздно боль начнет утихать и уменьшаться, но если изменения в лучшую сторону и происходили, то были они слишком незначительными. Если некромант говорил правду, то болеутоляющие капли, к которым Леда уже начал привыкать, вскоре совсем перестанут помогать, а другого избавления от страданий не существовало. Вот и пришлось принять решение, которому противилось все его нутро. Леда глубоко вздохнул и попытался принять максимально беззаботный вид, проходя мимо скрюченного от старости архивариуса. – Я нашел и переписал заказанные мне рукописи, благодарю за помощь, – обратился он к старику, и тот, на секунду оторвавшись от бумаги, на которой выводил пером аккуратные мелкие буквы, кивнул Леде в знак прощания. Темные улицы освещались редкими фонарями, и Леда поплотнее закутался в свой плащ, прижимая к груди папку с переписанными документами. Он старался не озираться по сторонам, испуганно ища глазами храмовников, которых нужно было избегать – Леда просто шел по улице, не привлекая к себе лишнего внимания. Теперь, когда в руках были нужные магам рукописи, он задумался о другом: что, если Джури обманет его? Он не имел понятия, когда тот снова явится без спроса в его дом, но еще больше Леду беспокоило неприятное чувство, что его просто используют. Ведь Джури ничего не стоило снова обмануть, пообещав привести мага-друида, а на деле просто исчезнуть вместе с бумагами и больше никогда не появляться, прямо как Леда и просил. И конечно, он не мог пойти и сдать его храмовникам: он был уверен, что Джури не попадется, а вот Леду явно не ждало ничего кроме новых кругов пыток. Безвыходное положение только усугубилось совершенным против Храма преступлением – изучением законов больше занимались стражники, нежели сами храмовники, но Леда был абсолютно уверен, что копирование даже не самых важных учетных документов является нарушением свода законов Синальда, а он тем самым стал настоящим преступником. Задумавшись о том, что его теперь ждет, Леда не заметил, как впереди ему преградили дорогу, и, резко остановившись, огляделся по сторонам. Центральные кварталы остались позади, и теперь он стоял в небольшом переулке с глухими стенами домов по обеим сторонам: здесь точно не было храмовников, к тому же это был самый короткий путь до дома, но теперь Леда пожалел, что не пошел по освещенным кварталам. Человек впереди оттолкнулся от серой стены, становясь прямо посередине старой разбитой брусчатки, и теперь черной тенью поджидал Леду, который остановился на месте, думая, стоит ли ему развернуться и побежать. Брать у него было нечего, но чувство, что происходит нечто неладное, на что он не может повлиять из-за собственной невнимательности, не оставляло. Поэтому Леда только подобрался, когда незнакомец заговорил низким голосом: – Ну и ну, господин храмовник гуляет по таким местам, вы только посмотрите. А ведь здесь совсем не безопасно. В руке незнакомца зажегся переносной фонарь, осветив лицо, и Леда отпрянул назад. Перед ним стоял высокий человек с черной повязкой на правом глазу и щупальцами, спускавшимися из-под капюшона. Леда не сразу понял, что это были его волосы, заплетенные в какие-то странные косы. Когда-то Леда читал в хрониках, что давно, еще во времена Пророчицы, подобные прически носил особый род магов, но теперь он лишь смутно помнил иллюстрации в старой книге. – Зато в таких местах нет других господ храмовников, – проворчал себе под нос Леда, несмело делая несколько шагов вперед, понимая, что, кто бы ни стоял перед ним, это точно был маг. Хотя бы здесь чутье его не подвело. Маг стянул капюшон с головы и протянул Леде свободную руку: – Рукописи. Леда колебался какую-то долю секунды: он был уверен, что, откажи он передать документы, незнакомец заберет их силой, и, несмотря на неуверенность в том, что маг не растворится в темноте в то же мгновение, как возьмет папку, послушно отдал ее. Тот сразу же прижал документы к груди, ухмыляясь Леде длинными и непропорционально тонкими, как показалось в темноте, губами. У него было необычное, запоминающееся лицо, очень подвижное – Леда сам не знал, как описать точнее. Человек этот не улыбался, но отчего-то казался веселым, как будто сам Леда, вся ситуация чем-то забавляла его. Он не спешил представляться, а Леда мысленно кивнул самому себе: глупо было ожидать, что к нему придет сам Джури – наверняка маги послали своего лазутчика, который следил за Ледой все это время и увидел, что тот ходил в главный архив. – Адрес было непросто найти. Джури дал слишком мало зацепок, пришлось перерыть почти дюжину томов, прежде чем я наткнулся на нужную запись. Оказывается, все имущество и фамильный особняк отошли некоему лорду за неимением других прямых наследников, но я не нашел никаких следов о том, стоит ли дом сейчас и кому принадлежит: семья лорда тоже в Тень канула. Но перед передачей зачем-то была проведена опись с подробным планом опечатанного дома – ее я тоже прихватил, – счел нужным прокомментировать Леда, пока маг перед ним со странной, явно бросавшейся в глаза прической, приоткрыв папку, трогал пальцами листы с неровными, торопливо набросанными строчками. Леда не был архитектором или художником, потому просто забрал найденный подробный чертеж каждого из трех этажей и подвала некоего особняка. Он не был уверен, нужно ли это магам – Джури просил просто найти адрес давно забытого обиталища древней, давно исчезнувшей семьи – но решил взять с собой на всякий случай. Если особняк еще не снесли и не перестроили, магам, возможно, пригодился бы этот чертеж. Даже совесть молчала, никак не откликаясь на то, что, вынося оригинал документа, он нарушает еще какой-то закон, – Леда уже смирился с тем, что ввязался в гиблое дело, за которое ему не светит ничего хорошего. И упорно игнорировал внутренний голос, который вновь и вновь вопрошал, какого беса Леда так усердствует, помогая врагам, у него ведь просили всего-навсего узнать адрес какого-то старого, не факт что все еще существующего дома. – Здорово, – прокомментировал маг и, захлопнув папку, посмотрел на Леду исподлобья. – Надеюсь, Джури не зря доверил тебе задание и ты переписал верные данные. – Я пока еще умею читать, – холодно отозвался Леда, а парень перед ним спрятал папку куда-то под плащ и внимательно посмотрел на Леду. Его единственный глаз был совсем темного, глубокого черного цвета – Леда даже усомнился, видел ли он подобное раньше. – Мы проверим. И тогда, может быть, ты еще нам понадобишься. – Джури обещал найти мне лекаря, – напомнил Леда, заметив, что маг явно планирует попрощаться с ним, так ничего толком и не объяснив. Должно быть, он торопился к своим – проверить, что достал Леда, зачем бы оно им ни требовалось. – Лекарь сам тебя найдет, – незнакомец отступил назад и – прежде чем Леда набрал в легкие воздуха, чтобы возмутиться, чувствуя непременный обман, на который он снова попался, – поднял вверх левую руку, рисуя в темноте какие-то узоры, которые Леда уже видел в исполнении Джури много месяцев назад. – Но… – только и успел сказать он, как с уже знакомым хлопком проклятый маг растворился в черноте улицы, унося с собой рукописи и фонарь, оставив Леду стоять посреди пустого переулка. Испытав скверное предчувствие, что ни Джури, ни этого странного типа, ни лекаря он уже не увидит, Леда поежился, прикрывая глаза от накрывшей его досады. Лучше бы он потребовал в награду золото. В последовавшие несколько дней ничего не происходило, и Леда успел увериться в том, что ни появления самого Джури, ни тем более обещанного лекаря ждать не стоит. Только тут он понял, что его вера в слова мага была откровенно слабой, он даже почти не испытал разочарования, напротив, удивился бы, если б тот сдержал обещание. Выхода у Леды нет, и точка – пора наконец смириться. Попутно Леду начало мучить горькое опасение, что его преступление – кража сведений и документов из архива – раскроется, и, если в доходный дом заявятся стражники, лучше сразу выпрыгнуть из окна или повеситься на карнизе. Леда понимал, что почти наверняка еще лет двести никто не сунется в пыльные фолианты, из которых он вытащил строительный чертеж древнего особняка, и беспокойство его было пассивным, каким-то меланхоличным, – просто Леде казалось, что даже самая маловероятная беда, какая потенциально может случиться, с ним обязательно произойдет. И вот когда в пятничный вечер у него начался очередной приступ беспричинных болей, когда каждую часть его тела одновременно жгло огнем и разрывало изнутри, в дверь постучали. Сперва Леда решил, что ему почудилось, но когда постучали во второй раз – очень вежливо, негромко, но настойчиво – он заставил себя сползти с постели и медленно, подволакивая ноги, отправился открывать. Стражники не стали бы стучать – они выбили бы дверь и за загривок уволокли бы его в Храм, успокоил себя Леда. Наверное, кто-то из соседей решил к нему наведаться – об обещанном лекаре он почему-то даже не вспомнил. И оттого сильно удивился, когда увидел на пороге незнакомца. – Добрый вечер, – сказал тот тихим приятным голосом, но даже из вежливости не улыбнулся. – Я думаю, вы меня ждете. Простите, должен был прийти раньше, но меня задержали дела. Приветствие вышло слишком длинным для ослепленного болью сознания Леды. Он во все глаза уставился на гостя, все еще не понимая, что происходит, а тот в свою очередь пытливо вглядывался в лицо Леды, заметно оценивая его состояние. Между аккуратных бровей незнакомца пролегла тонкая морщинка. Студент-медик, как вдруг запоздало сообразил Леда, – вот кто это был. На нем был черный костюм простого кроя с голубым воротничком, такие часто можно было увидеть в городе, в особенности в центре, где находилась академия медиков, единственное в Атламонде учебное заведение для будущих врачей, которое открылось после переворота. Когда лекарей-магов практически не осталось, стране понадобились новые доктора. Только в отличие от прежних времен, отныне врачевать мог любой желающий, главное, чтобы это был способный и усидчивый молодой человек, готовый отдать годы на штудирование сложной науки медицины. Те, кому удавалось окончить академию, получали голубые одежды врачей, которые носили на службе, а тем, кто еще учился, полагались лишь голубые воротнички, по которым и можно было определить их будущую профессию. Когда в воспаленном мозгу Леды наконец сложились два и два, он чуть было не рассмеялся горько. Ай да Джури, обещал лекаря, а прислал какого-то студента – отличная насмешка. Леда даже захлопнул бы дверь без объяснений и побрел бы обратно в постель, если бы не подозрение, что несчастный парень перед ним ни сном ни духом, что ждали тут вовсе не его. Кто знает, что наплел ему вероломный маг. – К сожалению, я жду не вас… – выдохнув несколько слов, Леда на миг сжал зубы от боли, а потом продолжил: – Простите, я сейчас не могу… – И все же уверен, что вам нужен именно я, – гость решительно вскинул голову. Он был хорош собой: светлые волосы до плеч, светлые глаза, мягкие, вовсе не мужественные черты лица, но и назвать его похожим на девушку тоже почему-то не получалось. – Меня зовут Кейта. Полагаю, кроме меня, вам тут никто не поможет. Что-то было в его поведении неправильное, несоответствующее, но Леда не смог сказать, в чем виделась неясная дисгармония. "Студенты-недоучки так себя не ведут", – было единственной более-менее связной мыслью, которая сложилась в голове Леды. При других обстоятельствах он, возможно, начал бы спорить, но сейчас не стал – махнул рукой и потащился к постели. Даже хотел извиниться перед этим Кейтой, сказать, что ему плохо и он должен прилечь, но не смог. Впрочем, гость и сам должен был догадаться, насколько ему худо. Леда даже глаз не открывал, когда услышал, как Кейта запер дверь, провернув ключ в скважине, потом подошел к постели: ступал он тихо, даже осторожно, и его передвижение выдавали только скрипучие доски пола. Когда в комнате на некоторое время воцарилась тишина, а очередная вспышка боли немного померкла, Леда все же открыл глаза и обнаружил, что Кейта стоит рядом с кроватью и с бесконечно серьезным лицом рассматривает его. Их взгляды встретились, выражение лица гостя совершенно не изменилось, но Кейта, словно опомнившись, вскинул правую руку и, держа ее в нескольких дюймах над грудью Леды, сделал несколько движений из стороны в сторону, будто поглаживая воздух. Недоумение, которое испытал Леда, пробилось через все прочие эмоции, и он хотел спросить, какого лешего этот незнакомый человек занимается ерундой, когда вдруг почувствовал: от ладони Кейты исходило ощутимое тепло, хотя он совершенно точно ничего не держал в своей руке. В первый момент Леда решил было, что все же свихнулся и у него начались видения. А потом тепло усилилось, от пальцев гостя будто веяло летним бризом, который приятно ласкал кожу даже сквозь рубашку. Лекарь, настоящий маг, адепт друизма – носитель редчайших, бесценных знаний, вот кто сейчас стоял рядом с Ледой, и тот, на время позабыв о физических страданиях, смотрел на него, не в силах отвести глаз. Говорили, что их уже вовсе не осталось, что даже в рядах Магического Противостояния не было друидов: обладатели древнего таланта – умения врачевать – во время революции, наряду с некромантами, заняли самую жесткую позицию по отношению к новой власти, отказываясь потворствовать насилию. Они не шли на сотрудничество, среди них не было перебежчиков, и неудивительно, что в скором времени их всех уничтожили. Почти всех, как теперь понял Леда. По крайней мере, один остался. – Джури говорил только об одном шраме, – без выражения произнес Кейта, продолжая водить над Ледой рукой, и там, где воздух дрожал над ним, становилось немного щекотно. Хотел Кейта этой фразой сказать, что залечит только один из шрамов, или же просто выражал удивление, Леда понятия не имел. Он хотел ответить, что за врачевание даже одной из ран будет благодарен, но не смог – на него накатила волна приятной расслабленности, будто за какую-то секунду Леда умудрился напиться дорогого вина, и опьянение от него было приятным, не тяжелым, его будто на волнах качало. Сколько продлился удивительный транс, Леда не знал, но показалось, что не слишком долго. В голове начало проясняться, взгляд сфокусировался, и он увидел, что Кейта все так же склоняется над ним. В комнате заметно сгустились сумерки, видно было плохо, но разглядеть выражение лица гостя все еще было возможно. – Двадцать или двадцать пять ударов плетью Ламали, – тихо проговорил Кейта. – Не смог определить точно. У него опять были невыразительные интонации, Леда не услышал в этих словах ни сочувствия, ни ужаса, ни насмешки, возможно, лишь грусть, но это могло ему показаться, – Кейта просто сам выглядел печальным, как теперь вдруг понял Леда. И он смог посчитать его шрамы, хотя одежда по-прежнему была на Леде. В голове чуть прояснилось, и Леда вдруг предположил, почему Кейта был в костюме студента медика – потому что он и был им, студентом. Вспомнилось, как бесконечно давно, в прошлой жизни он спрашивал у Соно, где и как столько лет у магов из Противостояния получается прятаться, а его наставник с насмешкой сказал что-то о крысах и о канализации. Однако Соно ошибся или промахнулся частично: может, какие-то маги и прятались по подвалам, но точно так же они могли затеряться среди обычных людей. Маг-лекарь, которого сейчас видел перед собой Леда, учился в академии у всех на глазах, наверняка снимал вместе с кем-то из таких же медиков комнату, писал конспекты и ходил на лекции. И могло такое статься, что в действительности постигал современную науку врачевания вдобавок к своим магическим умениям. Кейта выглядел юно, его и правда можно было принять за студента, но Леда помнил, что маги долго сохраняли молодость, их жизнь порой была в три или даже в четыре раза длиннее жизни людей обыкновенных. И значит, на деле Кейта мог быть на десятилетия старше того же Леды, но вряд ли кто-то из его окружения мог что-то заподозрить. – Ты очень сильный человек, раз смог это выдержать, – Кейта опустил ладонь на лоб Леды, обращаясь на "ты" так ненавязчиво, что Леда даже не заметил перемену. Как всегда, во время приступа чудовищно болела и голова, он подозревал, что происходило это из-за напряжения во всем теле, от стонов и жара, в который его бросало при каждом приступе. Ладонь Кейты была прохладной, и Леда чувствовал, что она вытягивает боль: спазм, сжавший его виски невидимым кольцом, отпускал за секунды. Теперь он мог бы даже рассмеяться с горечью, рассказав Кейте, как ползал по холодному полу перед дознавателями, моля прекратить пытку, – унижение, которое никогда не постигнет действительно сильного человека. Но вопреки его мыслям Кейта упрямо повторил: – Сильный и мужественный. – Ага, как же, – устало закрыв глаза, Леда только усмехнулся. – Я стоял на коленях и умолял их прекратить. – Кто угодно умолял бы, – отозвался Кейта и убрал руку. – А ты смог с этим жить дальше. Мало кому удалось бы, поверь. Хотя Кейта еще не прощался и даже от постели не отступил, Леда необъяснимым образом почувствовал, что тот уходит. Приподнявшись на локте, он несколько раз моргнул, но темнота сгущалась, и теперь лицо его собеседника было видно плохо. – У нас… У храмовников про ваших рассказывают, что они смеются в лицо дознавателям. И не выдают никаких секретов, – зачем-то сообщил он и сам не понял, почему избежал слова "маги", заменив нейтральным "ваши", будто в этой дыре кто-то мог их подслушать. – Правда такое рассказывают? – впервые за все время в голосе Кейты появилось выражение – насмешливое недоумение, губы дрогнули в слабой улыбке. – Надо же, как лестно. Кейта и правда удивился словам Леды, а Леда в свою очередь подумал, такая уж ли это правда. Может, молодых храмовников стращали, описывали врага более опасным, чем он был на деле? – Постой, – окликнул гостя Леда, когда тот, сделав неопределенный жест, который означал прощание, направился к двери. – А когда станет легче? Когда боль уйдет? – А разве она еще не ушла? – Кейта вдруг улыбнулся, искренне и светло, Леда даже в полумраке разглядел и от удивления резко сел на постели, прислушиваясь к себе. Каждая мышца в его теле была напряжена, позвоночник – мучительно вытянут, он привык к боли и ни на секунду не расслаблялся, оттого и не понял, в какой момент произошли перемены. Но когда Кейта задал свой вопрос, Леда выдохнул и даже зачем-то потрогал собственные колени, которые тут же согнул и разогнул. Боли не было – ее не было совсем. Не осталось и ее отголосков в ноющих мышцах, как часто бывало после приступов и тянулось порой сутки или двое. – Шрамы не исчезнут, – опять совершенно невыразительно сообщил Кейта. – Мне очень жаль, но залечить их вряд ли смогли бы даже великие лекари, а я так и вовсе бессилен. Но они тебя больше не побеспокоят. Леда слушал вполуха, неверяще сгибая руки в локтях, прикасаясь к недавно воспаленным, а теперь почти нечувствительным алым рубцам. Голова больше не раскалывалась, тошноты не осталось. Это было слишком невероятно, чтобы быть правдой. – Спасибо… – прошептал Леда, повернувшись к Кейте, и осекся. В комнате он был один. Как именно ушел его гость – испарился в воздухе, как это делали его собратья, или просто спустился по лестнице, словно обыкновенный человек, – Леда не заметил. Если бы Кейта был все еще здесь, Леда был готов его руки целовать, благодарить любыми словами и любыми способами. Быть может, тот предвидел подобную реакцию и поспешил удалиться раньше.