Притяжение

Финрод сидит в комнате, обставленной с таким лоском и роскошью, что даже ему, привыкшему жить в богатстве, такое убранство начинает мозолить глаза. Он не может пошевелиться, скованный скорее не страхом, а неким парализующим ядом, что травил душу в ожидании прихода хозяина апартаментов. Напряженный взгляд скользит по кроваво-красным шторам и черному, как сердце прислужника Моргота, постельному белью, что так и манило прилечь на шелковые простыни и мягкие подушки с лебяжьим пухом, а яркая позолота на каждом предмете утвари лишний раз напоминает об алчности и тщеславии того, кто теперь держал Перворожденного в качестве своего пленника. Финрод зябко ежится от проникающего через открытое окно холодного ветра, что вихрем поднимал и рвал злосчастные шторы, нагнетая и без того тяжелую атмосферу. Когда в покои входит Саурон собственной персоной, улыбаясь острыми зубами в неком подобии волчьего оскала, сын Финарфина призывает на помощь все свое мужество, чтобы встретить врага прямым, не выражающим страха взглядом. — Ну-с, мой дорогой гость, как ты тут один без меня? Скучаешь? Финрод молчит, больно закусив внутреннюю сторону щек, дабы с губ не слетела какая-нибудь провокационная грубость. Саурон словно чует настрой пленника и это его несказанно забавляет. Он садится напротив эльда, закинув одну ногу на другую, и в его глазах плещется дикая забава от предвкушения новой, изощренной игры. Предводитель волколаков долго рассматривает пленника, закусив полную нижнюю губу, и от этого взгляда у Финрода мороз по коже. — Ты так во мне дыру прожжешь. — Все-таки не удерживается от колкости Финрод, выпуская на волю ту свою сущность, которую в обычное время среди себе подобных был вынужден контролировать. Он внук Финвэ, а не какая-нибудь скромная дочка плотника. Саурон улыбается шире, после чего и вовсе откидывает голову назад, рассмеявшись слишком красиво для прислужника Моргота. — Сдается мне я получу большее удовольствие от твоего пребывания здесь, нежели я предполагал изначально. — Он слегка наклоняется к Финроду, игриво подмигивая ему полыхающими огнем очами. — В тебе скрыто больше силы, чем кажется на первый взгляд. — Зачем я здесь? Саурон неопределенно ведет плечами, словно сам еще не определился в данном вопросе, после чего встает, направляясь к столу с алкоголем и фужерами. — А что если мне просто скучно и я хочу немного развеселиться? Пытки, конечно, процесс порой забавный, но меня также волнует и приятная беседа с не менее приятным собеседником. — С чего ты взял, что я приятный собеседник? — С того, что ты в открытую мне дерзишь, зная, что я могу перегрызть тебе глотку в любой удобный для меня момент. Наступает пауза, которая тянется ровно столько, сколько надо для наполнения двух фужеров вином. Вопрос «пить или не пить» перед Финродом не стоит, ведь он не самоубийца, чтобы дерзить своему пленителю во всем, даже в оказии повысить градус, поэтому он покорно принимает из рук Саурона фужер и делает маленький глоток. И тотчас кривится. — Что, не привык к такому? Ну да, у вас-то такое не делают, а это наше, местное производство. Финрод все еще молча кривится, чувствуя, как напиток слегка обжигает горло. — Кстати, как тебе моя опочивальня? Какой находит ли ее высокорожденный эльда? — Слишком вызывающе на мой вкус. — Вот как? — Саурон ухмыляется, мелкими шажками двигаясь к окну, позволяя ветру играть с его густыми рыжими локонами, ярко мерцавшими золотом в свете полыхающего камина — Значит, тебе по душе скучное убранство ваших дворцов, где нет места огню творения? — Много ли ты видел наших дворцов, чтобы так судить о них? — Достаточно. — Уклончиво отвечает прислужник Моргота, глядя в беспросветную тьму, что темным покрывалом опустилась на бесплодные земли. — Ваше понятие свободы самовыражения в творчестве явно не совпадает с моим. Слишком постное и загнанное в рамки. Финрод с трудом сдерживает себя, чтобы не пуститься в словесную перепалку, которую Саурон специально разводит для собственного увеселения. Возникает новая пауза, на этот раз более долгая, нежели предыдущая. И на этот раз первым заговаривает сын Финарфина. — Зачем тебе, в таком Эру забытом месте, подобная кичливость в обстановке? Даже если Саурон и удивлен такому повороту событий, то виду не показывает. Он понимает, что пленника гнетет молчание в плену, ведь он почти неделю находился в изоляции в подземелье, а еще изнутри точит никуда не исчезающий страх, который способен хотя бы ненадолго прогнать ведущий в неизвестность разговор. — А по твоему разумению я должен на камнях голых спать? Или может на коврике в прихожей? Тебе там самое место, у ног своего Властелина, думает Финрод, но вместо этого молча делает еще один небольшой глоток. Напиток придает смелости и развязывает язык, а еще от него начинает приятно шуметь в голове, прогоняя остатки тревожности на задворки сознания. — Я слышал, что ты самый лучший музыкант в своем прославленном семействе. — Это весьма смелое утверждение и слишком субъективное. У Финрода блестят глаза — его прекрасные сапфиры, на красивом, будто выточенном из мрамора лице, и Саурон не в силах отвести взгляда от этих чистых, не оскверненных пороком и искажением очей, что смотрят так прямо и так открыто, отчего по коже невольно бегут мурашки. — А если я скажу, что хочу послушать, ты откажешь мне в просьбе? — Просьбе или приказе? — В моей цитадели это одно и тоже. Сын Финарфина сглатывает, чувствуя на себе этот опаляющий взгляд, что буквально забирается под кожу, раздевает и стремится подчинить, и, не выдержав, отворачивается, делая вид, что ищет глазами музыкальный инструмент. — А есть на чем играть? Саурон криво усмехается, победив в этой игре в «гляделки», и вновь присаживается на стул напротив пленника, звонко хлопнув в ладоши. В комнату входит орк, на голове которого красуется черный платок, а в ухе тускло поблескивает грубой работы мелкая серьга из железа. Существо низко кланяется, смерив эльфа недовольным, злобным взглядом, и покорно ждет приказа. — Принеси арфу из главного зала. И еще вина. Орк снова склоняет голову и выходит, вернувшись весьма споро с инструментом в руках и бутылкой в широком кармане непонятной формы штанов. Финрод неприязненно кривится, глядя на грязное создание, которое в его собственном представлении стоит ступенью даже ниже дикого зверя, но орку, кажется, на это плевать. — Можешь быть свободен. Но только без шумных попоек в подземелье! Орк выдает гримасу, которая по сути дела должна была быть улыбкой, но вышло нечто безумно пугающее и отталкивающее. Снова кивает и молча уходит. — Ну-с, менестрель, сыграй мне что-нибудь. Репертуар на твой выбор, но только не про Валар, иначе, клянусь тьмой, отдам тебя волкам на ужин. Финрод лишь вздергивает бровь, не удостоив Саурона ответом, и полностью отдает свое внимание инструменту, пускай и не слишком искусной работы. Он удивлен, откуда в таком месте взяться арфе, но музицирование помогает расслабиться, а возможно станет шансом на спасение. Ведь некогда Мелиан смогла усыпить Тингола своим пением, так что кто знает… — И предупреждаю сразу, без фокусов. Я тебе не эльфийский князек. Мелодия сама приходит в голову арфисту, едва тот касается пальцами струн. Слова ложатся на музыку не сразу, но постепенно Финрода охватывает такой творческий экстаз, что он, уже не в силах остановиться, вкладывает в песню все свои эмоции, рвущиеся наружу бушующей волной. Когда он затихает и, наконец, обращает внимание на Саурона, то румянец сам против воли ползет на щеки. В глазах цвета раскаленной лавы плещется неведомая ранее сыну Финарфина гамма чувств, где ненависть, восторг и вожделение сменяют друг друга, подобно картинкам в калейдоскопе. Этот взгляд пожирает голодным нетерпением, завистью и пороком, и он так похож на волчий, дикий и необузданный, что по спине пробегает легкий холодок. — На сегодня хватит. — Наконец цедит прислужник Моргота, поднимаясь со стула. — Благодарю за душевный концерт. Дрейк отведет тебя обратно в камеру. Саурон вырывается из собственных апартаментов, подобно урагану, чуть не снеся с ног стоящего у дверей орка, и буря эмоций в его душе раздражает больше проклятого эльфа, провожающего его удаляющуюся спину своим прямым взглядом небесно-голубых глаз.