Tenebrae

Тучи сгущаются над двором, некогда наполненным яркими красками, кидая тень на разросшийся лабиринт. Лабиринт ее страхов, шепчущихся душ прошлого, утягивающих в свой плен мимолетных светлых дней величественной Османской империи, оборачивающихся кошмаром. Лабиринт, ставший кладбищем источаемому юной Лале-хатун яркому свету, запятнанному грязными руками, чужой несдержанностью и жестокостью. Растоптанному. Пожухлая, едва не серая трава приминается под ногами, скользящими по земле, ещё влажной из-за недавно прошедшего дождя, тяжелыми каплями пригибающего траву, когда кажется, что полог под ногами вот-вот разъедется, просядет подобно покачивающимся болотным кочкам, утягивая ее на дно. Но ее походка тверда, а укрытые темной тканью плаща худые плечи, мелко дрожащие от холодного ветра, с тихим шелестом проскользнувшего по темным кустам, расправлены. Стража и слуги ниже нагибают головы, прячась от пронизывающего до костей тяжелого взгляда, сверкающего из темноты покрывающей голову ткани. Чистый воздух чуть щекочет нос влажным землистым запахом, едва напоминающим ил, хотя казалось, что ее легкие давно забила гарь, оседая внутри едким пеплом, царапая глотку. Она останавливается у кустов алых роз, темных и холодных, как выдержанное вино, и приседает рядом, сжимая ладонью обжигающую, словно лёд, сталь витых узоров на ручке клинка. Проводит тонкими пальцами по нежным лепесткам, прикрывая глаза и втягивая носом глубокий аромат, и обхватывает цветок ниже, нарочно царапаясь об острые шипы. Нежная кожа проминается под давлением и краснеет, когда её расчерчивают тонкие линии ран, а на указательном пальце выступает жгучая — почти чёрная — кровь, падающая на землю, жадно впитывающую эту редкую каплю. Первая срезанная лезвием роза оказывается на ее коленях, когда взгляд улавливает легкий отсвет чего-то ослепительно белого, живого и нежного. Маленькие лилии, казалось бы, давно выкорчеванные, пробились несмотря ни на что и сейчас притаились в корнях куста роз. Они будто борются за жизнь, цепляясь за влажную землю. Женщина замирает, карим взглядом всматриваясь в нарушителей ее идеального мира, вестников прошлого, когда в чайных глазах ещё не плескалась затаенная злоба, делающая их чернее ночи. Ее руки дрожат, тянясь к цветам, как к чему-то сокровенному, когда в сознании вспыхивает серый взгляд, вторящий нежащимся под лунным светом цветам, в ночное время сверкающим серебром лепестков — взгляд неприязненный, теплеющий, влюблённый, надменный и жестокий, изменчивый, как морская гладь. И она вырывает их, ломая хрупкие стебли в крепкой хватке, откидывая в сторону, когда прошлое плотным коконом обхватывает хрупкое тело, будто даря ещё шанс на перерождение. Лале всегда находила успокоение в цветах, проводя в тихом саду все свободное время, читая книгу или наслаждаясь еле слышными шорохами темной листвы, стрекотом сверчков или звонким смехом друзей, скрываясь от назойливых глаз. И сам лабиринт будто менялся с самопризнанной хозяйкой, из нежной бабочки расцветшей в опасного ночного мотылька. Она властно осматривает свои владения, пустым взглядом сканируя все вокруг: холодную каменную скамейку, маленький летний домик, до сих пор хранивший в себе отголоски былой юности и ее картины, укрытые плотной тканью, полуразрушенную мечеть, обвитую плющом, что когда-то стала оплотом ее надежд и боли, последним домом покойного Хасана, чья душа продолжила путь в великой неизвестности вселенной. И снова продолжает своё занятие, собирая букет, когда с одной более яркой розы, манящей своим великолепием и вынуждающей потянуться к ней, срывается лепесток, а грубый голос сзади окликает ее: — Простите? Голос, который она узнаёт из тысячи, твёрдый и холодный, как и отрешенный взгляд юного мальчишки, а после и храброго воина. Он сам идёт к ней в руки, пересекая бездну между ними, бездну многих лет, исписанных страниц и переменивших друг друга солнц. И женщина оборачивается, скидывая капюшон и поднимая взгляд, будто жмущий его к земле, ведь в каком бы положении Лале ни находилась, она всегда имела над ним власть. Кажется, весь мир затихает, отдаляется, тонет во мгле, порождённой ложью, оставляя ее один на один с собой — с ним? С болью? — на этом жалком клочке земли, будто за хрустальным куполом, богатой ловушкой, пока воздух тяжелеет, а необычно ледяной ветер впивается под кожу, задирая полы мантии. Она тяжело дышит, чуть не задыхается, застигнутая врасплох его появлением, словно мороком, фантомом из прошлого, что кажется, подойди — и он рассеется. — Лале? — на секунду замолкает мужчина, оглядывая ее так невероятно близко, как только можно, получая легкий кивок и сорвавшуюся с нежных губ болезненную ухмылку, что так была не свойственна ей. Морщинки появляются в уголках ее глаз, прорезаются на высоком лбу, пока он, хмурясь, пытается найти в ней что-то знакомое, следя за тем, как вздымается грудь, затянутая расшитой золотом — так нелюбимым юной госпожой — тканью, как шёлк волос плавно стекает на плечи, едва колышась под легким дуновением ветра, а сверкнувшие чем-то неизведанным глаза скрываются за пологом веера ресниц. Влад хмурится и сжимает в руке бархатные лепестки поднятых лилий, растирая их между пальцами, подносит ближе к лицу и вдыхает приторный, волнующий аромат, кружащий ему голову, когда мир им обоим кажется миражом, легким дурманом, утягивающим их в свою пучину, лозами диких растений сжимающим их разум и запутанные нити их родственных душ в тиски. Лале рывками приближается к нему, мрачной энергией сгущаясь рядом, заставляя его отступить, прижимается ближе, всматриваясь в глаза человека, которому доверила своё будущее. Саму себя. И давно окаменевшее сердце болезненно сжимается, ломая рёбра и начиная качать кровь быстрее, разнося яд его проклятия, сгубившего ее. — Как ты? Оно млеет на кончиках пальцев, пока слёзы болью долгих лет стоят в на секунду посветлевших чайных глазах, пока вороны с громким криком взмывают в небо, а ее рука касается колючей щетины, под звон легких украшений возвращая ему прежнюю Лале-хатун, шепотом дарящую юнцу надежду, нежно ласкающую гончую и треплющую кудри ныне погибшего Аслана, погребённого под слоем черствой земли. — Ты знаешь. Женщина слабо — сломлено — ухмыляется, смаргивая прозрачные капли, и всаживает кинжал ему в живот, разрывая плоть — и их прочную темную связь на века — проворачивает, слушая слетающий с его губ болезненный стон, смешанный с ее именем. Жестко смотрит глаза в глаза, вступая в схватку, когда победитель давно предрешён, с превосходством наблюдая за его попытками вырвать последние жалкие секунды или утащить ее за собой. Мужчина накрывает ее шею едва взметнувшейся жесткой ладонью, сжимая до побелевших костяшек. Женщина приоткрывает губы, едва дыша, чувствуя его затихающее сердце, птицей трепещущее о свою вечную клетку рёбер. Почти касается губ его и шипит: — Не буду извиняться, — темная кровь струится по ее пальцам, липким багрянцем обволакивая их, пачкая рукава, окропляя лепестки роз, впитываясь в трескающуюся под его ногами как после пожара чёрную землю, когда теряющее свои краски тело его оседает, пеплом растворяясь в воздухе, хранящем в себе металлический запах крови, приторных лилий и благородных роз, въедающийся ей под кожу, забивающий легкие. Он с благоговением и ненавистью принимает смерть от рук этой женщины. Женщины, в последний раз смотрящей на него обманчиво чайными глазами. Только нет в ней того, что было раньше. И душа ее — потёмки.