весенний день

world championships 2025 paris, france

— юнги?.. он слышит знакомый голос, но почему-то не в силах обернуться: будто бы силы земного притяжения единомоментно обернулись против него. он сидит все там же, на скамейке в коридоре, ладони — на бедрах, а голова опущена в полном непонимании того, что делать, как жить дальше, с кем и _жить ли_ вообще. он не понимает сам себя, не понимает ничего, что с ним сейчас происходит — он будто бы перестает чувствовать, а на место чувств приходит одна только паническая дрожь. мин юнги не знает и не хочет знать, не ощущает и боится ощущать. он как будто окружен плотным туманом — он среди всех, но он невидим, и ему хочется оставаться в этом одиноком мирке, сжатом до пределов собственной комнаты или — еще уже — собственного сознания, в который никто не может попасть. если туда не попадут — то не сделают ему больно, не ранят его. а ранят все вокруг — тем, что не понимают. все привыкли к _обычным_ людям и почему-то забыли, что не существует людей обычных. у каждого из людей есть проблемы, есть что-то личное, есть тайны, которые могут причинить боль и даже серьезный вред — и это _обычно_. к каждому из людей нужно искать особый подход, потому что у каждого есть собственные чувства, собственный характер, в конце концов, есть запретные темы и наоборот — что-то такое, при разговоре о чем он расцветает. и это нормально. это обычно. психолог говорит ему, что не нужно скрывать свои настоящие чувства. и боль — тоже. она говорит, что это — нормально. на одном сеансе он пытался понять, почему тогда его — того, кто не боится быть собой — все посчитают ненормальным. — мне кажется, это даже страшнее. когда... человек, у которого все плохо, пытается казаться _обычным_. все спокойно с ним общаются, не замечая проблем, а он вынужден хранить их в себе, потому что боится потерять это общение. в итоге получается какой-то замкнутый круг: эти люди, общаясь с ним, делают ему больно — тем, что не пытаются его понять. психолог с улыбкой согласно кивнула: она всегда говорила юнги, что он очень глубокий и чуткий. ему самому начинало казаться, что так и есть. потом он добавил: — я хочу, чтобы меня понимали. и нет ничего наивнее и ничего правильнее этого искреннего, практически детского желания — иметь право быть собой. иметь право на жизнь без боли и на жизнь, когда болью не страшно поделиться. нет ничего понятнее желания быть понятым и услышанным — не всеми, но хотя бы теми немногочисленными людьми, которые окружают его каждый день. но этого, кажется, слишком много. и неисполнимо это: люди всегда избегают сложных людей. это как кубик-рубик: ты возьмешь его в руки, посмотришь, но побоишься перемешать цвета и собрать самостоятельно — потому что сложно, а люди по природе своей склонны все сложности обходить стороной. поэтому ты просто будешь довольствоваться тем, что увидишь — обложкой, — не попытавшись стереть ее и составить собственную картину, с нуля. никто не будет пытаться узнать у юнги, что случилось — просто потому, что слишком сложно. он уже привык к этому — но ему это не нравится. он _не хочет_ быть к этому привычным. потому что это неправильно. — з-здравствуйте, — дрожащим голосом он отвечает маме чонгука, все еще витая в нервной прострации. ему нужно тепло. ему нужно понимание. ему нужны— объятия. она мягко обнимает его, а он кладет голову ей на плечо и утыкается в него, закрывая глаза и чудом не плача. он чувствует себя ребенком в несуществующем детстве: его мама никогда его так не обнимала. она не понимала — и до сих пор понять не может. он успокоился. забил. отпустил. ему больно видеть ее — он не встречается с ней. ему больно слышать ее — он не говорит. он поступает страшно и неправильно: лишается родных людей из-за того, что они не в силах его понять, вместо того, чтобы заставить их это сделать. с другой стороны — зачем заставлять делать это, если они просто _не хотят_? мама вот никогда не хотела — а сейчас он уже слишком взрослый и слишком не ребенок, чтобы у нее вдруг спонтанно проснулась совесть вперемешку с притупленным чувством вины. но мама чонгука... она хорошая. со всеми хорошая. она старается понимать. она добрая и искренняя, любящая и... чонгуку очень повезло. юнги бы тоже хотел, тоже, тоже, тоже!.. ему повезло немного меньше — и он задыхается. — чонгук, он... мой... друг, — его голос дрожит, а дыхание становится настолько частым, что слова едва возможно разобрать; слезы застывают на его глазах, — и намджун. а чимин... чимин... — он не может сдерживать себя и плачет — громко, отрывисто, выплескивая всю накопившуюся боль; он не боится — его все равно никто не услышит, до него все равно никому дела нет. — а тренер ким — не мой тренер. не... м-мой. она успокаивающе поглаживает его по спине, и юнги хочется остаться в этих объятиях навсегда. он чувствует себя хорошо и как дома — даже более дома, чем дома. ему тепло и уютно, его оберегают и защищают, ему говорят: 'я с тобой, мин юнги, что бы ни случилось — ты не один, я с тобой'. он не хочет оставаться один снова, он не хочет чувствовать пустоту. он хочет чувствовать любовь и заботу — как сейчас. а можно так всегда?.. — я... он... плохо сказал, — ему до боли страшно открываться — но это единственный шанс на то, чтобы быть понятым, — он меня не понимает. меня никто не понимает. чи...мин, — юнги горько всхлипывает, — и намджун. он говорит несвязно — наверное, она не понимает. он говорит сущий бред, он гоняется за навязчивыми мыслями, кружащими в его голове, и он буквально не в силах остановиться. мин юнги хочет жить — без тревожности, без панических атак, без депрессии, — но ему так сложно говорить. он любит приемы у психолога: знает, что там его обязательно поймут. но открываться в неизвестность — всегда страшнее. следующая фраза — как кот шредингера: может оказаться и лучом облегчения, и глубоко колющей иглой отвержения. что ждет его _сейчас_? — тебе не нужно говорить, если не хочешь, но... что он сказал, юнги?.. спасибо. — он... он сказал, что... — на секунду он пугается, что будет звучать странно — возможно, как сумасшедший; но потом приходится отпустить себя — открыться в ту самую неизвестность, которая один раз уже оказалась правильной. довериться ей, — у него были проблемы со мной. что он был плохим тренером для меня. но мне с ним нравилось, нравилось!.. а с этим мы... он... не понимает. меня. тоже. никто не понимает, — мин юнги, отпуская панику, плачет все сильнее и сильнее: это обряд очищения. — он сказал, что эта проблема более решаемая. но нет, она менее решаемая, она совсем... совсем не... я хочу быть тут. можно я останусь? он ожидает услышать нет. — я не хочу на соревнования, не хочу, я не хочу!.. он _услышит_ нет. — ты можешь остаться, если хочешь. само собой, — она говорит спокойно и тепло — и с его души падает камень. — а тренер ким — он... думаю, он не совсем понимал, о чем говорит? не понимал, насколько это... на самом деле сложно для тебя. — никто не понимает, — мин юнги выглядит, как разбитое сердце — наверное, потому, что у него оно давно уже разбито. — ч-чимин. намджу...н. — чимин?.. он не говорил. никому. об этом знали только друзья и родители чимина — больше никто. чимин — это личное, сокровенное. чимин — это кто-то, кто только _его_, как будто он может испариться из-за излишней публичности. чимин — это... — д-да. он мой... мы с ним... — ему так трудно говорить — но он, черт возьми, _так_ хочет сказать. и он выпаливает: — я люблю чимина. а он... меня. и когда юнги это произносит, в глубине сознания проносится мысль: это не страшно. теперь, когда это сказал вслух, когда признал и принял — это совсем, совсем не страшно. — хочешь поговорить с ним?.. — у него... сегодня произвольный танец. я не хочу отвлекать его. он готовится. — хорошо, — она не давит, — как скажешь. тогда... может быть, намджун? — д-да. намджун. ему можно позвонить. — у тебя с собой телефон? — мама чонгука очень тепло и легко улыбается — он не видит этого, но чувствует, как вдруг стало еще уютнее и светлее. он благодарен. — с собой. я ему... позвоню. да. он лезет за телефоном в рюкзак, а мама чонгука, в последний раз любяще поглаживая его по спине, отходит, чтобы поговорить с врачом. и несколько секунд спустя, когда он недвижимо сидит перед черным экраном, он осознает: это была мама чонгука. тем человеком, который оказался рядом и поддержал, когда он настолько безнадежно в этом нуждался, оказалась именно она; не бывший тренер, с которым он провел большую часть своего детства, делился всеми радостями и печалями, с которым был буквально _родным_ человеком; не нынешний, который живет с ним рука об руку каждый день, с которым они вместе проходят через трудности, преодолевают непреодолимые препятствия на пути к мечте; не родная мать, тем более — дорога к ней закрыта уже давно и вряд ли откроется в скором времени. его поддержала мама его друга. она его практически не знает, они с ним, наверное, чужие люди — раньше были чужими, теперь — точно нет, теперь... осознавая это, юнги понимает: он всегда держался за близких людей, думая, что они ему помогут — но когда они отвернулись от него и рядом не осталось никого, кому бы он мог довериться, появился не родной, но просто _хороший_ человек. и он выслушал, он успокоил, он подбодрил, он помог — и он не близкий. не все близкие люди — хорошие, а не все хорошие — близкие, но юнги теперь думает, что хочет искать себе только хороших. потому что это важно. потому что он старается тоже быть хорошим человеком, и он хочет, чтобы ему в ответ тоже делали... хорошо? хорошо делают хорошие люди. он наконец разблокирует телефон, но долго бесцельно водит пальцем по экрану. открывает меню — закрывает. включает камеру — выключает. заходит в список контактов, листает их вверх и вниз — выходит. где-то на фоне мама чонгука разговаривает с его лечащим врачом, но юнги их не слышит: он снова в тумане, он снова закрыт пеленой одиночества, из которой выбраться может помочь разве что чудо. он снова становится невидимым для всех окружающих, растворяется в собственных тревогах, и его пальцы нервно постукивают по крышке телефона, пока не начинают неосознанно гладить бедра. наверное, его психолог бы сказала, что это обсессивно-компульсивное расстройство. наверное, юнги бы согласился — если бы услышал ее. в голове играет мелодия математики: он судорожно считает, сколько времени сейчас у намджуна, спит он или уже проснулся, можно ему звонить или нет — но все знания о часовых поясах мигом вылетают из головы. хотя они бы, в любом случае, мало чем помогли: перед глазами такая пелена, что юнги даже _свое_ время посмотреть не может — не то что американское рассчитать. он слышит, как закрывается дверь в палату чонгука, и слышит шаги: врач уходит в другую сторону, прямо по коридору. налево. юнги остается только одно: идти направо. медленно, тихо, бесшумно, невидимо передвигаясь, следуя за лучами света — только и всего. ему нужно идти, чтобы не стоять на месте: возможно, так он будет хоть чуть-чуть более жив. тем более, ему понадобится целых десять минут, чтобы дойти до куда-нибудь — для намджуна это на десять минут больше сна. он доходит до какого-то окна и садится на подоконник. так нельзя делать в больницах, наверное — чистота, стерильность и все такое, нет? — но юнги и так обыкновенно плевать на это, а в таком состоянии — тем более. он болен, душевно болен, — неужели больница не может пожертвовать девственной чистотой пластикового подоконника, чтобы вылечить проблемного пациента? едва попадая по клавишам, он набирает номер намджуна. сил на то, чтобы поднести телефон к уху, уже совершенно не остается. гудки раздаются издалека, и даже голос друга он слышит не сразу — только с третьей попытки. — юнги? намджун звучит сонно, не понимая, почему его будят так рано и какая на то _серьезная_ причина. в ответ тишина. — юнги? ты меня слышишь? он не слышит. — хей, юнги! они просыпаются одновременно: намджун — тогда, когда понимает, что что-то _совершенно_ не хорошо, а юнги — тогда, когда звуки из динамика становятся на порядок громче. только тогда он оказывается в силах что-то неловко пробормотать. — а, я... да. я тут. юнги. а ты... намджун, да. — да, юнги, я намджун, ты... — его голос звучит более чем настороженно: как лучший друг он чувствует, что юнги сейчас явно на грани чего-то очень плохого, — что-то произошло? — я... нет, ничего не произошло, вернее, конечно же, произошло, я просто... я вот... в больнице. не я, а... чонгук. я тут с ним. он упал. наверное... сломал. или нет. я не знаю. я... рентгена. не дождался. голос юнги пропитан наступающими слезами — а одна вот уже катится по щеке — и дрожит: это звучит пугающе. и намджун почему-то не зацикливается на теме чонгука — возможно, потому, что именно так работают _лучшие_ друзья. — а ты, юнги? — он аккуратен и бережен — будто держит на ладони что-то чрезвычайно хрупкое, что всеми силами необходимо сберечь, но что готово разбиться от малейшего дуновения ветра. — у _тебя_ что-то случилось? случилось ли у него что-то? мин юнги не знает ответа на этот вопрос. когда у него вообще хоть что-то случалось? иногда ему кажется, что он привидение — без чувств, без эмоций, огражденный от толпы, отстраненный, забитый в темный угол — чтобы никто не нашел и не надругался над ним. с другой стороны, если бы он был привидением, то не ощущал бы боли — а она такая явная, что сложно в ее присутствии усомниться. кто он тогда? что у него случилось? кажется, у него просто случилась жизнь — еще давно, еще в четыре года — и просто так и не смогла наладиться. и каждая ситуация, каждый день, каждая _боль_ — это безмолвный звоночек из прошлого. там маленький мальчик смеется грустным смехом, там маленькому мальчику не дают жить. ему плохо. и тогда, и сейчас. ему, кажется, плохо просто на перманентной основе. — я... у меня... — он долго не может собрать мысли, не может понять, _как_ сказать, какие слова подобрать, чтобы свои чувства описать — и в итоге находит только один вариант: — я не хочу катать произвольную. в трубке повисает молчание. что это значит? то, что намджун против? или то, что он за? а может, связь прервалась, и нужно позвонить по-новой, и сказать по-новой — или просто по-другому? или— — почему, юнги? у него нет ответа. нет, правда: его связь с фигурным катанием — это такая тонкая материя, которая требует _слишком_ особого отношения. она может порушиться от чего угодно — от солнца, от холода, от дождя, — так что ее нужно оберегать, с любовью ублажая все ее капризы. он и фигурное катание — странная пара: они преисполнены влюбленности друг в друга — но расстаются сразу же, как об этом узнает хоть один человек. отношения настолько тайные, насколько это вообще возможно. — я... не знаю?.. — он не боится, что намджун его не поймет: знает, что такого ни за что не случится. намджун — человек, различающий все оттенки в его голосе, разбирающийся в его настроении лучше, чем в сортах дерева, из которого искусно вырезаются фигурки; намджун просто не может не понять. — я просто... не чувствую, что получу от этого удовольствие, вот и все. а намджун знает, еще с детства уяснил, что юнги нельзя позволять одного: думать о фигурном катании как о работе. иначе ничего, ничего совершенно не выйдет — придется все перестраивать по-новой. и пусть он сам, наверное, ни за что бы не пропустил произвольную программу на чемпионате мира — но по себе судить о юнги он попросту не имеет права. — я думаю, что... тебе стоит сделать так, как ты будешь лучше себя чувствовать. это будет самое правильное решение, верно? просто хорошо себя чувствовать. — да, да, точно. ничего же... нечего страшного, если я пропущу произвольную программу, да? точно, точно ничего, я... я это знаю, я... — ничего, — его голос звучит успокаивающе, не позволяя юнги снова скатиться в состояние панической тревожности, — ничего страшного не случится. страшнее будет, если ты будешь чувствовать себя плохо во время проката. — ... спасибо. друзья — это буквально единственное, что помогает юнги держаться на плаву, когда все летит к чертям, разбивается, рассыпается, когда он не в силах собраться самостоятельно и чувствует себя привидением. в такие моменты он может даже неосознанно набрать знакомый номер — и на другом конце трубки ему обязательно помогут. возможно, он жалкий до невозможности — но он просто тот, кто он есть, и он безмерно благодарен за то, что его таким _принимают_. — чонгук, кажется, ногу сломал, — он выдавливает из себя это что-то, переводя тему: ему необычайно _важно_ рассказать про чонгука. — прыжок? — риттбергер. — ... он ведь справляется, да? — ему очень плохо из-за того, что он не сможет кататься сегодня, и... — я обещал выиграть для него медаль, хочется сказать юнги, но он замолкает: он же не выиграет. он же _тоже_ не будет катать, — вот. но он справляется. он огромный молодец. — я позвоню ему немного попозже, — юнги слышит, как намджун выдыхает, успокаиваясь. — у него телефона с собой нет, он... звони его маме. или хосоку. он не тут, но... я уверен, что он скоро приедет. я уверен. — хорошо, — мягко и аккуратно. и все. юнги спокойно. намджун вообще удивительный человек: рядом с ним юнги всегда хорошо и спокойно. он будто... дома? наверное, это самое идеальное описание для лучшего в мире соседа. с намджуном он никогда не чувствует себя привидением — он чувствует, как будто он существует. да, с проблемами, болью — но это лучше, чем не существовать никак совершенно, чем быть невидимкой — и юнги просто не может достаточно отблагодарить намджуна за все, что он для этого делает. — я тогда... пойду куда-нибудь?.. возьму себе... какао. и пойду к чонгуку. — конечно, давай. передашь привет от меня? — обязательно. и... прости, что разбудил. — не бери в голову, я все равно собирался вставать. произвольный танец скоро, верно? точно. юнги приходится очень долго активно кивать, прежде чем осознать, что в трубку намджуну этого не видно — в итоге он выдает короткое 'ага', чувствуя себя худшим человеком на земле. или нет?.. там, на арене, _его_ чимин — это важный день, и он обязан его поддержать, быть рядом с ним, точно должен! — но тут чонгук. чонгук — его друг, и у него проблема. серьезная. и ему нужна помощь?.. моральная поддержка. с другой стороны — может ли ее оказать юнги, которому самому моральная поддержка не помешает? тогда лучше поехать к чимину, и... но расстраивать его своим унылым видом после — он уверен — восхитительного проката? юнги просто ужасен. он ненавидит себя. он мерзкий. — тогда я выпью кофе, разбужу йеджи и пойду включать трансляцию. а ты обязательно возьми какао, хорошо? — да, да, я... прямо сейчас этим и займусь. — юнги, ты... все хорошо будет. я уверен. — конечно, — юнги нервно улыбается, сглатывая ком, застрявший в горле. — все будет хорошо, он очень хорошо откатает. — ... я, конечно, имел в виду тебя, но... да. он прекрасно откатает, юнги. — я люблю его. — я знаю. их разговор заканчивается, а на сердце теплое чувство разливающейся любви смешивается с горечью ненависти к себе — и юнги буквально не знает, как себя вести и какая операция нужна, чтобы этот мрак у него изнутри удалить. он не хочет никакого какао, к чонгуку идти не хочет, а ехать на арену — наверное, больше боится. он всегда боится. боится, что недостаточно хорош для чимина, что он слишком _темный_ для него, что ему нужен человек рядом куда, куда светлее — такой же, как он сам. но он ничего не может сделать с собой — он слишком любит и слишком плохо умеет это скрывать, и это все так... усложняет, черт возьми. и если бы только знать, только понимать, как чимину лучше, с ним или... телефонный звонок вытаскивает его из тумана. чимин. — ... эй, мин юнги, я тебя уже целый час везде ищу! ты, ну... приезжай на произвольный танец. я хочу, чтобы ты посмотрел, ты... посмотришь, ведь да? молчание. тяжелое дыхание и напряженная тишина. слеза. улыбка. — да. конечно, да.

**

как и обещал намджуну, он взял какао — оно оказалось, правда, слишком водянистым и противно сладким, как будто шоколада в нем не было совершенно. вечно эти автоматы все портят: ты мучаешься, ищешь по всем карманам мелочь, которую обычно всегда заменяешь банковской картой, находишь ровно столько монеток, сколько нужно, не больше, покупаешь этот стаканчик горячего напитка! — а он оказывается тем еще дерьмом. хочется вылить и не вспоминать — вот только цветки, расставленные по холлу больницы, портить таким живительным эликсиром нежелательно, а пока найдешь туалет с раковиной, пройдет еще куча времени, таксист обидится и уедет. приходится разом допить это нечто, зовущееся какао — абсолютно, как вы могли понять, незаслуженно, — и выйти на парковку, чтобы найти машину. вот так всегда: стараешься, стараешься, буквально всего себя отдаешь ради чего-то! — а результат глубоко разочаровывает. и не так важно, о чем речь, будь то какао из автомата или главный старт, к которому подводился весь сезон — важно то, что усилия были напрасны. и прыжки, и приседания, и поиск мелочи по карманам. ведь каждый мечтает оказаться на его месте: можете себе представить? _каждый_. все эти люди, которые участвуют в национальном чемпионате, занимают десятые, пятнадцатые места — они все, по крайней мере, в детстве, с огнем в глазах мечтали о том, что станут олимпийскими чемпионами, и мира — тоже. а юнги? юнги здесь. он _отбирается_ на чемпионат мира, и сейчас он даже третий, осталось просто откатать чисто, не упасть — и медаль в кармане. но... нет. фигурное катание — это больше, куда больше, а те, с национальных чемпионатов, они просто... не понимают. никогда не поймут. они не знают, как больно любить ебучее фигурное катание. ну улице, как назло — серо и мерзко: юнги с дрожью в руках вспоминает корею, в которой для него _всегда_ лучше. тем солнце ярче сияет, там если небо серое, то серый цвет все равно красивее, чем в этом поганом париже, там в это время на улицах сухо и прохладно, а тут слякоть, да еще и дождь отвратительно, тонкими редкими каплями капает. раздражает. его все раздражает, он хочет злиться на все — и даже на эту французскую природу, которая сегодня как будто против него, как будто тоже в этот заговор вступила, — но сил хватает только на то, чтобы несдержанно пустить одну слезу. если что, то это дождь — юнги, по крайней мере, это так объяснит. он слишком редко плачет — а тогда, когда это происходит, он находится буквально в прострации, в какой-то абсолютно другой [депрессивной] вселенной, так что сам этих слез не замечает. он всегда один — а когда плачет, его одиночество переходит все границы и запирается в клетке его крохотного, такого ранимого сердца. оно бьется — он задыхается, оно бьется — он дрожит и _плачет_, и он не может это остановить, потому что сердце обливается болью. юнги не может сопротивляться, не может подавить чувства в себе: он в силах это сделать тогда, когда они _в голове_, но сейчас уже слишком поздно. он проиграл. он поглаживает бедра руками, садясь в машину такси — он чудом находит ее, потому что перед глазами все плывет, так что даже прочитать номер становится испытанием. он плачет, садясь в машину такси. он не понимает до конца — не соображает, скорее, — зачем он едет и хочет ли этого. ему скорее не на стадион ехать — а в отель, чтобы запереться там в ванной комнате, выключить телефон и сделать все то, о чем думал еще _тогда_ — потому что когда, если не сейчас? зачем медлить, зачем ждать чего-то путного от этой жизни, зачем судьбу испытывать и давать ей шансы из раза в раз, если она все равно всегда подводит? его продолжают не понимать все вокруг — а те, кто понимает, слишком далеко, чтобы помочь ему. он не может справляться один, он не может терпеть, ему нужно больше, чем телефонные разговоры — теплые объятия, которые ему достаются только несколько раз за целый год. он хочет больше — но не может. и как после этого не возненавидеть фигурное катание? он не хочет ненавидеть. каждый раз, каждый гребанный раз, когда речь заходит о том, что ему не нравится — ему, на самом деле, _нравится_. всегда, всю жизнь — даже в детстве нравилось. ему хорошо на коньках: просто так, не на пьедестале главного старта сезона, не с медалью на шее — его зовет отнюдь не это, а то, что коньки — это _его_. и с самого детства именно это не давало ему бросать, мотивировало его делать на коньках все более сложные элементы — даже четверной флип, подвластный скольки? трем, четырем? фигуристам в мире, он освоил, — и все не ради медалей. никогда тренерам этого не понять. он их ненавидит. всех. пусть тренируют тех, кто восьмой на национальном чемпионате и для кого фигурное катание — это каждодневная пахота, кто работает исключительно на результат, потому что юнги не хочет, не хочет, не хочет!.. — он судорожно набирает на телефоне сообщение психологу с просьбой пообщаться с ним сегодня вечером [у нее будет утро?], потому что он психологически не вывозит. возвращаясь к тренерам — юнги не хочет загубить те чувства, которые зарождаются в его душе, когда он наступает лезвием конька на идеально гладкий лед, залитый специально для него, когда приземляется — так мягко, искусно — после трудного четверного прыжка, тяжелыми тренировками. _слишком_ тяжелыми. тренер говорит, что без них не будет прогресса. тренер говорит, что четверных без них тоже не будет. юнги ненавидит тренера. психолог говорит, что ненависть — вариант не лучший — но почему, почему они так долго едут?! юнги хочет разбить окно машины от злости, но шум только привлечет внимание водителя к нему — а он, вообще-то, в одиночестве и занят мыслями о ненависти. потому что, что бы она ни говорила, но ненавидеть — единственное, что остается делать, когда на протяжении нескольких лет тебя просто не могут понять. прекрасно знают о твоих проблемах, даже их существование стараются не игнорировать — вот только толку от этого немногим больше, чем от простого игнора — а раздражения в душе юнги, наверное, даже больше. юнги хочет жить — ему не дают, и фигурное катание любить в полной мере тоже не дают. и что ему делать тогда? в чем смысл? что дальше? он к черту не понимает. а они все еще едут — настолько бесконечно долго, что юнги, наверное, на своих двоих добежал бы быстрее. во рту вкус того мерзкого какао из автомата. юнги не нравится. и ехать на арену — не нравится. там куча народу, который хочет сделать с ним фотографию, так что ему придется улыбаться. херня. там тренер, который, наверное, ищет — хотя кто знает? — и готов отругать его за опоздание. там, в конечном счете, так много фигуристов, которые реально наслаждаются фигурным катанием, и ему так отвратительно от этой мысли становится — потому что он хочет так же, всегда так же, но не может. _сейчас_ не может. и он не хочет мучать себя, не хочет давить: он боится, что один прокат на чемпионате мира _через силу_ окончательно сломает его и заставить разлюбить то, что заставляло его трепетать от счастья всю жизнь. он не хочет выступать сегодня, потому что не хочет терять катание. алекс считает, что потому, что юнги просто идиот. юнги не нравится ехать на арену. там будет тесно и нечем дышать. там будет чимин. юнги нравится ехать на арену. рядом с чимином — хорошо, рядом с ним — любовь и... спокойно, просто спокойно, рядом с чимином, он думает, его наконец отпустит — вот только этому не бывать. он не будет загружать чимина своими проблемами перед прокатом, а после победы тоже не будет. он точно выиграет, юнги не сомневается — просто не может, не может не выиграть! и тогда нужно будет порадоваться за него вместе с ним, а не плакать, не ломаться, не быть _мин юнги_. мин юнги любить вообще невозможно. и дружить с ним — тоже. он сложный. непонятный. его же, блин, никто не понимает. около арены, как юнги и ожидал, куча народу. он пробирается через служебный вход и, стараясь оставаться незамеченным, выскальзывает в коридоры, заполоненные болельщиками. опускает голову, чтобы его никто не увидел, а если видят — делает вид, что криков не услышал, и стремительно проходит мимо. куда-то на самую верхнюю трибуну. чтобы не нашли, чтобы тренер не нашел — вообще никогда. он пришел только посмотреть на любимого чимина — и все. после этого он уедет в отель, запрется в комнате и... две заключительных перед выходом на лед лидеров разминки проходят как в тумане. несколько раз к нему подходят другие фигуристы и говорят, что его алекс ищет — он отвечает тем, чтобы не говорили ему, где юнги, что юнги с ним видеться [больше никогда] не хочет. он всегда так любит танцы, с таким наслаждением смотрит их — а теперь не может найти в себе достаточно концентрации, чтобы сосредоточиться на спортсменах, даже музыку различает с трудом — только в те моменты просыпается, когда зал начинает хлопать в такт. он смотрит, но не видит, не чувствует — и сделать с собой ничего не может. он не ненавидит ни себя, ни кого-то другого, потому что это все еще входит в понятие 'чувства'. он дышит — этого, по всем правилам, достаточно, чтобы считаться живым, вот только он себя таким совсем не считает. мин юнги. какой ужасный, мерзкий, неприятный человек — не общайтесь с ним никогда больше. и с алексом не общайтесь. он тренер херовый. с чимином тоже не общайтесь. вы все слишком плохие, вы его не заслуживаете ни капли. юнги просыпается только тогда, когда диктор объявляет пару 'рюджин шин / чимин пак', а зал озаряется шумными аплодисментами. юнги поднимает голову резко и видит _его_: его невозможно не видеть. юнги неосознанно глупо улыбается [и хвалит себя за то, что носит маску, за которой этой улыбки не видно] и не может оторвать от него взгляда всю чертову разминку. он создан для фигурного катания, он создан для танцев, а она создана специально для него: сложно представить себе пару, которая бы смотрелась органичнее их. они не катаются — летают, даже не задумываясь, и это ведь только разминка, а что дальше будет, какое восхищение его дальше ждет! трудно представить — и ждать, как назло, долго придется: они катаются только последними, пятыми. тэхён — лучший друг чимина, так что юнги не сможет смотреть ему в глаза, если будет желать тэхёну провала — однако он все еще глупо молится о том, чтобы чимин остался на первом месте. они с рюджин — лучшие танцоры, они могут, они заслуживают, они... тэхён с кирстен тоже хорошо катают — высокие оценки получают, и по ним видно, что они довольны. и только бы чимин сейчас не перенервничал, только бы просто... откатал так, как он умеет — и тогда золото точно его. вернее, их. точно. их с рюджин — юнги в который раз ударяет себя за то, что забывает про партнершу чимина. так нельзя. они пара, они одно целое. юнги задерживает дыхание и не дышит четыре минуты и десять секунд, потому что эта _пара_ — самое лучшее, что случалось с танцами на льду за последние пару десятков лет. они победители. точно победители. глаза юнги заполняются слезами, он хлопает, хлопает и кричит громче всех, и все сильнее и сильнее плачет. чимин молодец. он любит чимина, он гордится чимином, он, он... плачет — но как будто печально теперь. что такое? мин юнги снова дрожит. он хочет так же. так же, как чимин, любить фигурное катание и заниматься им в удовольствие, так же гореть каждый день, так же мечтать и стремиться к мечте, так же бесконечно счастливо улыбаться — хотя так, наверное, только чимин умеет. юнги хочет этой легкости и беззаботности, этого отсутствия проблем — и таких же хороших тренеров, которые всегда поймут и всегда поддержат, что бы ни случилось. он хочет так же, как эти двое, творить искусство на льду — не ради баллов, а ради своей преданности этому спорту. юнги хочет быть фигуристом с большой буквы — но пока у него с большой буквы получается быть только психом с к чертям поломанной менталкой. он не понимает, как ноги несут его по служебным коридорам куда-то ближе к раздевалкам, тренировочным залам и выходу к бортику — он не чувствует и не соображает, как, впрочем, и обычно, зачем и почему там оказывается. его тянет магнитом, а в его голове мешаются мысли о том, что ему плохо и что там чимин. глупо предполагать, что юнги действительно сдержится и не даст себе вывалить все проблемы на своего _чемпиона_: сейчас он безнадежно слаб для этого. он не ищет чимина целенаправленно — он просто опирается на стену в коридоре, садится на пол, закрывает лицо руками, дрожит и плачет. только бы рядом не оказалось оператора, а в телевизионной рубке — режиссера, который бы захотел пустить эту сцену в прямой эфир... он не ищет чимина целенаправленно, но чимин находит его сам. — юнги?.. — чи...чимин? — юнги спешно убирает руки от лица и пытается вытереть слезы, оборачиваясь к чимину, который обеспокоенно присаживается рядом с ним. — ты... поздравляю с победой, вы так, так хорошо катались, вы... — иди сюда, — чимин прерывает поток его мыслей, сейчас абсолютно точно значения не имеющих — потому что какая разница, как он откатал, если юнги плачет, и явно не от радости? — и приобнимает его за плечи. юнги, не в силах сопротивляться, весь моментально расслабляется и кладет голову ему на плечо — ткань олимпийки за пару секунд становится мокрой. чимину всегда страшно, когда юнги плачет. каждый раз он старается убедить себя в том, что он сможет его успокоить, что юнги будет хорошо рядом с ним — с его голосом, в его объятиях, — потому что эта схема работает постоянно и безоговорочно. но все еще каждый раз чимин переживает: вдруг теперь объятий и слов поддержки будет недостаточно? вдруг все _совсем_ плохо? но он любит юнги куда больше, чем боится трудностей его характера: трудности ведь нужны для того, чтобы их преодолевать, верно? как он наконец научился не передерживать по времени ту сложную поддержку с замороченным заходом — так научится вместе с юнги жить по-настоящему _счастливо_, научится помогать ему. он ведь так хочет ему помогать. — что произошло, юн~ни?.. — он спрашивает аккуратно, осторожно — не давит ни капли, потому что знает, чем может обернуться давление на юнги. — чонгук... он... ногу сломал, он... — тс-с-с, тихо, спокойно. давай лучше сначала подышим, хорошо? давай вместе, — чимин вдыхает глубоко и проверяет, последовал ли юнги за ним; немного по плечу его поглаживает. — вот, правильно, так хорошо. давай еще немного подышим, давай. юнги нравится дыхание чимина. оно самое правильное и самое спокойное из всех дыханий — самое _его_. и юнги вслушивается в это дыхание и, отбрасывая ненужные мысли, испуганно подстраивается под него. правильное дыхание помогает перестать дрожать и действительно успокаивает. становится легче — и юнги убежден, что такой целительной силой во всем мире только один пак чимин обладает. — ты молодец, юн~ни, — чимин совсем немного улыбается, продолжая поглаживать его по плечу, — ты говорил про чонгука, да? пак чимин знает, что чонгук — не главная проблема, не тот, из-за кого юнги плачет, так что какая-то часть его стремится сказать что-то вроде 'нет, юнги, я спрашиваю, что случилось _с тобой_', — но пак чимин слишком хорошо знает юнги, чтобы допустить эту фатальную ошибку. юнги надо давать говорить — о том, о чем он хочет. если сейчас ему нужно рассказать о травме чонгука — пускай говорит, ему же... легче будет, почему никто этого не понимает? — да, я... он сломал ногу на тренировке, когда с риттбергера упал. он в больнице, с ним его мама, и я думаю, что... он вылечится. я уверен в этом. но только ему грустно очень, п-понимаешь? что он мог заработать медаль сегодня, а теперь у него не получится. он очень хотел эту медаль, чимин. очень... очень сильно хотел. — ох-х-х, чонгук, — чимин немного сильнее прижимает к себе юнги — тот не сопротивляется — и позволяет себе печально опустить глаза, действительно переживая за друга, — это же... и без танцев, и без катания — и до олимпиады год всего остался... — но... мы будем рядом с ним, — юнги усиленно сдерживает дрожь в голосе, — он поправится и... — успеет до олимпиады, да? — да, я... это и хотел сказать, — юнги удивляется тому, что чимин будто бы мысли его прочитал, и расслабленно улыбается. это как будто какой-то чудодейственный человек. — я знаю. какое-то время они просто сидят и дышат: снова синхронно, потому что так намного спокойнее. чимин не собирается давить, потому что знает: юнги сам скажет все, что нужно сказать, когда найдет в себе силы. ему — точно. юнги всегда был таким: с виду скрытный и холодный, он как в воздухе нуждается в друзьях. если он не поделится чем-то, если закроется в себе — это его загубит, еще больнее ему сделает — а он не хочет. он скажет, обязательно скажет. тем, кому доверяет — и кто, он уверен, ему точно сможет помочь. а в чимине юнги уверен. — я не хочу кататься сегодня. можно я не буду? — а почему не хочешь? что-то произошло, юн~ни? что-то... помимо травмы чонгука. — это... не то. ты понимаешь, я... я чувствовал, что должен быть рядом с ним, я... — слезы снова появляются в глазах юнги, и он буквально не может себя сдерживать, — я сейчас тебе расскажу так, как чувствую, только... это непонятно немного может быть. ты не перебивай меня, пока я не закончу, хорошо? — конечно, конечно, когда я тебя перебивал, — чимин успокаивающе гладит его по волосам. — я... понимаешь, я пообещал чонгуку бронзовую медаль. он так сильно переживал из-за нее, так хотел вернуться и откатать, чтобы ее получить — и я ему сказал, что выиграю ее и отдам ему, потому что... он заслужил. я так считаю. он бы смог быть третьим, он бы... и я правда хотел, понимаешь? очень сильно хотел. и за себя, и за чонгука откатать, и ты же знаешь, что я очень, очень люблю кататься, и... я мог хорошо откатать, мог, мог!.. я просто хотел побыть с чонгуком подольше, вот и все. узнать результаты рентгена, посидеть с ним, может... чай попить? чтобы ему было хорошо, чтобы он не одинокий был — а потом приехать на арену и откатать. но... на меня все давили. тренер ким давил. он все говорил, что я опоздаю на произвольную программу, что мне нужно ехать, что я не могу помочь чонгуку, находясь тут, что, что... чонгук бы этого не хотел, и... и... юнги задыхается, и чимин нарушает обещание — перебивает все-таки. — ты начал думать, что тебя заставляют, и теперь не хочешь выступать?.. юнги в слезах кивает, и чимину приходится постараться, чтобы придумать, что ему сказать. он боится стать одним из тех людей, которые его заставляют — и стать совершенно случайно, просто пытаясь помочь. — кто для тебя тренер ким, юнги?.. — ... он мой бывший тренер, но... он меня не понимает, чимин. он не как ты, намджун, или чонгук, или... даже дженни. он не понимает, что мне с ним было хорошо. он как будто не понимает... _что_ для меня хорошо, понимаешь, чимин?.. мы с ним поругались, он сказал, что... это глупость, понимаешь? наши проблемы в понимании друг друга с алексом — это мелочь, это можно исправить, а... его подход ко мне — ну, тренера кима — нельзя было. мне так не кажется. был подход хороший, и... проблемы с алексом — не мелочь. почему я... не чувствую, что у меня хороший тренер? почему мне не нравится, чимин, я хочу, чтобы мне нравилось, так сильно, так сильно хочу! — я понимаю, и... я так хотел бы тебе помочь, юн~ни, — но он не может, и от этого больнее в несколько раз становится, — но знаешь, что? если он... не тот, кто тебя понимает — почему его мнение должно быть важным? почему тебе должно казаться, что он тебя заставляет, если его слова — это в принципе не то, на чем стоит заострять внимание? не легче ли просто сделать то, что хочешь ты? просто потому, что так хочется тебе. — наверное... легче?.. точно легче. — тогда... чего тебе хочется, юнги? — я хочу... быть счастливым. и чтобы мои друзья были счастливы, — юнги активно кивает в подтверждение своим словам — и чимин влюбляется в него вновь и вновь каждую секунду, потому что эти слова, эти желания — такие чистые и инфантильные, но такие... откровенные? счастье — это действительно единственное, что по-настоящему нужно мин юнги, как бы банально и размыто это ни звучало. — а когда ты счастлив? — рядом с тобой. и с намджуном. и когда я катаюсь. для себя. — ты хочешь откататься для себя сейчас? — ... хочу. и трудно передать словами то, насколько чимин счастлив это слышать. — а для себя — это как, юнги? — просто получать удовольствие?.. не думать о баллах, а еще... прыгать то, что я хочу. есть прыжки, которые алекс не дает мне вставлять, потому что опасно, а я хочу. я хочу еще один флип, в каскаде — а он говорит, что опасно, но... я хочу, — юнги боится, что чимин сейчас тоже попросит не рисковать так, не заниматься глупостями, не перекраивать заявку, а просто откатать, как— — тогда прыгни его? — чимин нежно, но так сильно улыбается и смотрит в глаза юнги — и так не хочет, чтобы в этих чистых глазах стояли предательские слезы. — откатай для себя, получи удовольствие. ты ведь... не ради кого-то фигуристом стал, а просто потому, что тебе нравилось, верно? тогда сделай то, что тебе нравится, и не думай ни о ком, идет? — а если я получу медаль, я отдам ее чонгуку. — отдашь, если хочешь. главное, юн~ни — делать так, как _ты_ хочешь. договорились? — договорились.

**

чимин давно не видел юнги настолько спокойным и расслабленным. единственное, что его беспокоило — полное отсутствие контакта с алексом: всю разминку юнги провел, с довольной улыбкой прыгая любимые прыжки и намечая тот самый флип, который решил без разрешения в каскад добавить, и просто ни разу не подъезжал к бортику, чтобы задать тренеру вопрос или по крайней мере выпить воды. чимин даже хотел сам сбегать за бутылочкой — предложить юнги, если тому вдруг захочется пить, но все же не так сильно, чтобы ради этого разговаривать с алексом, — но вовремя опомнился: как это вообще будет выглядеть, если во время разминки юнги подъедет не к тренеру, а к нему? правильно, максимально подозрительно. а чимин уже и так привлек достаточно внимания, стоя за бортиком все последние шесть минут и не сводя пристального [влюбленного] взгляда с юнги мина, представляющего сборную команду южной кореи. но главное — даже не разминка. главное — то, что происходит сейчас. потому что сейчас это что-то, к черту, невероятное. выступили оба лидера — которые, конечно, заняли первое и второе место, и хрен их кто догонит, в ближайший год уж точно, — а юнги выпала честь закрывать программу сегодняшних соревнований — и уже когда нога юнги впервые ступила на лед, пока японец ждал объявления своих оценок, чимин понял: вытянуть последний номер было самым лучшим, что случилось с юнги позавчера вечером. он парит надо льдом, как не парил, наверное, весь последний год — и чимин буквально не может перестать _пялиться_ и обводить осуждающим взглядом людей на трибунах, которые вместо этого пялятся на этого хиро такаду в кике¹. он улыбается — себе, собственным мыслям и этому льду — любимому льду, которому каждый раз так глупо боится признаваться в чувствах, будто бы они не его собственные, а кем-то другим — мамой, тренером — навязаны. все это неправда, юнги, вранье наглое: лед это настолько твое, насколько вообще возможно, и чимин это невооруженным глазом видит — а если бы те круглые тонкие очки надел, которые тебе так нравятся, что вообще бы... не бросай это, пожалуйста. пообещай не бросать. ты ведь... — representing the republic of korea, yoongi min! он улыбается, когда встает в стартовую позу. подумать только — каких-то полгода назад он так переживал, что неправильную музыку для произвольной выбрал, что классика — это вообще не его, а еще и такая позитивная — а теперь чимин смотрит и видит, насколько необоснован был тот его страх. ведь юнги не просто всецело поглощен в эту музыку — он еще и идеально передает образ, и если у него не будет хотя бы одной чертовой десятки за интерпретацию², то чимин торжественно клянется подать на судейскую бригаду в суд за игнорирование дара богов! — потому что никто на этой планете не имеет права игнорировать то, насколько мин юнги восхитителен, прекрасен, великолепен — и все синонимы, и даже больше. первый флип, кстати, идеальный получился — чимин мысленно ставит +5 goe³. сейчас, по идее, у него должен стоять одиночный сальхов — но юнги меняет его на более легкий тройной аксель, и чимин согласно кивает: какого черта ему вообще этот сальхов сдался, если он его прыгать не любит? лучше вот, теперь, правильно — добрать баллов вот этим, этим! — шикарным каскадом. чимин буквально видит, как лицо юнги озаряется победной улыбкой, как он еще сильнее, еще глубже тонет в этой музыке — а та становится все мощнее и мощнее, вторя безграничному счастью и _любви_, которые разливаются в груди [без девяти элементов] бронзового призера чемпионата мира по фигурному катанию. каждый последующий элемент выходит как будто лучше и лучше — даже вращение словно быстрее, чем обычно, получается. мин юнги окрылен таким небывалым вдохновением, что дорожка, на которой он вечно порол один шаг, так что уровень слетал, теперь безукоризненна, а ребра такие глубокие, что сложно представить, как он вообще до сих пор так стойко на коньках держится. хотя, чего представлять — можно только смотреть, восхищаться и смело считать, что сейчас на парижском льду катается лучший фигурист мира. если не по версии судей — бог с ними, они не умеют ценить искусство, — то по версии пак чимина стопроцентно. он буквально смотрит и не верит в собственное счастье: и этот неземной человек — его парень?.. да он, получается, выиграл эту жизнь, не иначе. когда юнги заканчивает прокат, чимину кажется — он, естественно, субъективен, потому что слишком по уши влюблен, — что зал кричит намного громче, чем японцу с американцем [вместе взятым]. а чимин не может ни кричать, ни хлопать — у него просто глаза на мокром месте, а на губах глупая улыбка. он просто счастлив за юнги, у которого _получилось_, который смог вспомнить, как он любит фигурное катание, что вообще значит любить, что значит чувствовать. для него этот чемпионат мира точно не медалью запомнится: медаль — это меньшее, что юнги с него вынес. когда юнги сидит в кике, а потом дает интервью в микст-зоне⁴, а потом выходит на лед снова, чтобы эту медаль получить — чимин не подходит к нему: им нужна тишина, им нужно быть вдвоем — и спешить никуда не хочется. поэтому он снова глупо, чрезвычайно глупо любуется — тем, как юнги стоит на пьедестале, смотрит на развевающиеся на другом конце арены, пусть и под американский гимн, флаги, и не может перестать улыбаться. чимин гордится им. он кидает взгляд налево — там стоит алекс. чимин напряженно вглядывается в его лицо, пытаясь найти подвох: насколько он зол на юнги за его асоциальное поведение, как сильно он его поругает, когда они вернутся в отель? но тренер как будто чувствует этот взгляд и оборачивается на чимина — и тоже немного ему улыбается и кивает. чимина отпускает совсем. — сложу ее в мелкий карман, чтобы не забыть чонгуку отдать, — юнги аккуратно сворачивает ленточку на медали, убирая ее в рюкзак, — мы же сейчас к нему? — да, только... подожди секунду. — ага, конечно, мне все равно еще надо... — юнги не успевает договорить, потому что чувствует, как какая-то лента обвивает его шею. снова. он опускает взгляд вниз и видит блеск золота — и лишь потом поднимает глаза на чимина. он стоит в расстегнутой олимпийке и улыбается так, как улыбаются только самые влюбленные идиоты. — даже не думай отнекиваться, хорошо? возьми ее. ты _мой_ чемпион. она твоя.