весенний день

world championships 2025 paris, france

— ... хоби-хён. хосок, не отрывая головы от подушки, с трудом выдавливает из себя тихое 'м?', только этим и обозначая, что не спит — на большее пока просто не хватает концентрации. — ... завтра произвольная программа. несколько секунд он молчит, усиленно пытаясь преодолеть тотальную рассеянность, присущую состоянию полусна — ту еще преграду на пути к пониманию того, что _именно_ стоит за этим утверждением, чересчур очевидным, чтобы нести в себе один лишь его прямой смысл. то, что виднеется где-то там, за ним, пробуждает в его душе тревожное, щекочущее чувство смутного беспокойства. оно, в свою очередь, неприятно бодрит и его самого — он, стараясь не запутаться в одеяле, перекатывается на другой бок, поворачиваясь к чонгуку. — завтра произвольная программа. эти слова становятся еще более пугающими в своей явной справедливости теперь, когда он сам произносит их вслух. да, завтра произвольная программа. и именно поэтому, кстати, сейчас они оба — а в особенности чонгук — должны сосредоточенно спать, благоразумно избегая попадания в водоворот нервных полуночных рассуждений — и все же here they are. — ... переживаешь? — он знает ответ на свой вопрос еще до того, как его озвучивает, и этот факт делает его похожим на плохо замаскированное утверждение; чонгук, если подумать, тоже и так знает, что он _знает_. — очень, хоби-хён. — понимаю. не буду говорить не переживать — лучше сейчас, чем завтра. — я и завтра буду. я просто уверен. — а не надо быть, чон чонгук. точнее, надо — но уверенным в своих силах, а не в том, что будешь нервничать. я, конечно, не говорю, что не будешь; но постарайся хотя бы убедить себя в том, что это так. станешь много думать о нервах — еще сильнее разнервничаешься. чонгук не отвечает — сквозь тонкую прослойку темноты номера хосок может видеть, как тот закрывает лицо руками, жмурясь. сопутствующая тишина длится достаточно долго, чтобы позволить тому самому вышеупомянутому нервному водовороту утянуть его в объятия своих течений окончательно и бесповоротно. хосок не особенно пытается сопротивляться — даже, пожалуй, не пытается вообще: это, в конце концов, часть его работы. одна из наиболее важных частей, он бы даже сказал: раз за разом нырять туда, прямиком в омут, вслед за спортсменом, чтобы потом тащить того обратно на поверхность, попутно пытаясь научить выбираться самостоятельно, а в идеале — изначально не тонуть. и для того, и для другого, впрочем, нужны годы тренировок — по крайней мере в большинстве случаев, насколько ему позволяет судить собственный опыт. плавали — знаем, как говорится. к моменту, когда чонгук убирает руки от лица, очевидно, готовый продолжать разговор, хосок почти чувствует себя уверенным в том, что действительно знает, что и как со всем этим делать. — знаешь, что самое сложное в фигурном катании? то, что у тебя есть точное время старта — и ты должен выйти на лед и катать. как бы ты ни нервничал, ты... не можешь оттянуть это на пять, на десять минут. это страшно, — страшно — это еще мягко сказано, думает хосок; свои чувства по этому поводу в возрасте чонгука он описал бы скорее словами вроде 'ужасающе', не меньше. но теперь — теперь он уже не в том положении, чтобы _говорить_ такие вещи; теперь он тот, кто должен объяснять, как с ними справляться. — с другой стороны, в этом есть свой плюс. сам подумай: эти пять, десять минут — помогут они тебе успокоиться, если до этого несколько часов не помогли? едва ли — ты за это время только больше распереживаешься. так что... точное время, считай, хотя бы частично бережет твои нервы, — так ему когда-то давно, когда он только начинал кататься, его собственный тренер говорил. с течением времени — и увеличением количества посещенных соревнований — хосок все больше и больше склонялся к тому, чтобы с ним согласиться — и в итоге согласился совсем. — я... не знаю. нужно подниматься с четвертого места, а там... юнги, — и снова все та же пугающая очевидность. — там юнги, — и снова ему не остается ничего иного, кроме как с ней согласиться. — ... я буду рад, если третий будет он, а не я, да, точно буду рад, я... шаг первый: остановить панический поток сознания раньше, чем он превратится в добротный водопад. — чонгук. шаг второй: постараться быть _хорошим_ тренером, балансируя на грани выражения своей веры в спортсмена и чрезмерно активного убеждения в том, что он справится, что он сможет обойти соперника — замотивировать и подбодрить, но аккуратно, _в меру_, чтобы вера не превратилась в давление, пополнив и без того обширный перечень чужих ожиданий. шаг третий: пересмотреть особенности реализации второго шага с поправкой на то, что соперник — юнги. — послушай, ты... вы оба работали. вы оба готовились к этому. и вы оба претендуете на медали — и вы _одинаково_ заслуживаете их, понимаешь? тебя не должна, не знаю... как-то смущать или напрягать мысль о том, что ты можешь сдвинуть юнги с пьедестала. и я _правда_ рад знать, что ты будешь рад за него, если этого не случится — но то, как ты говоришь об этом задолго до прокатов, настораживает. — ... я боюсь — боюсь, что завалю все. я ведь... так много работал, так старался, а... это всего четыре минуты, — хосок мысленно выдыхает, только чтобы сразу же вдохнуть поглубже: еще один виток водоворота, кажется, благополучно пройден — на очереди новый. — так жутко, когда думаешь об этом: о том, что ты... месяцами работаешь ради этих четырех минут — но даже сотни чистых прокатов на тренировках не гарантируют, что именно _эти_ четыре минуты будут такими же — и... это, вероятно, не станет менее пугающим со временем. в этот момент он искренне надеется, что звучит _реалистично_, а не _пессимистично_ — потому что, видит бог, меньше всего он хочет запугать чонгука. — но ты можешь научиться справляться с этим — лучше и лучше; научиться не вспоминать об этом по крайней мере четыре минуты, чтобы, знаешь... уже на подсознательном уровне думать о них не как о возможности все завалить, разочароваться в себе и проделанной работе, а... наоборот? возможности показать, что это не так. он хочет, чтобы чонгук понял: то, что он боится — само по себе _не_ страшно. — я еще... только начинаю — мне еще нужно долго привыкать к... _этому_ чувству. понимаешь, просто... так странно еще: когда ты начинаешь не с последних мест, а сразу... сразу где-то высоко — я чувствую какую-то ответственность. хосок понимает. нет, серьезно: он, может, и не выходил катать произвольный на чемпионате мира, будучи на четвертом месте после ритма¹ — не чувствовал _такого_ давления этой самой ответственности — перед партнершей, перед тренером, перед болельщиками или федерацией; перед собой, в конце концов, — но он _правда_ понимает. — ... а мне всего восемнадцать, — добавляет чонгук, и он чувствует, как что-то внутри болезненно сжимается. тут хосок может только _надеяться_, что достаточно понимает его — потому что, на самом деле, в _таком_ положении он не был никогда. в свои восемнадцать он, помнится, радовался бронзе национального чемпионата, еще не до конца понимая, когда все успело зайти так далеко. уже это казалось чем-то слегка нереальным. чонгук же крайне близок к тому, чтобы в свои восемнадцать радоваться бронзе чемпионата мира. — именно — еще только восемнадцать. подумай об этом как о... возможности не возлагать на себя слишком много ожиданий и ответственности? тебе есть, куда расти, и есть, _когда_ расти. как бы это сказать... не страшно проваливаться в восемнадцать? не то чтобы не страшно, точнее, но... неприятно, да, не спорю. это просто... не конец всего? не то, чего стоит... по-настоящему бояться, думаю. в восемнадцать есть время, чтобы ошибаться и исправлять эти ошибки. ты только начинаешь, и _не_ справляться с чем-то... просто нормально. — вроде... всего восемнадцать, а вроде... уже третий мой сезон, — короткая пауза. — забей, забудь, это... не знаю. олимпиада через год — я не хочу подходить к ней на двадцатом месте. хосок тяжело вздыхает. — почему ты вообще подумал о нем, чонгук? о двадцатом месте. изначально — почему? — это условно — на _низком_ месте. — вопроса это не меняет. почему, будучи на четвертом, ты начинаешь думать именно о низких местах? чонгук опускает глаза и нервно перебирает пальцами; хосок молчит, зная наверняка, что точно получит ответ — нужно просто дать ему время. не пытаться поторопить, не давить — всего лишь немного подождать. — ... никто не вспомнит после олимпиады, на каком месте ты был — на четвертом или на двадцатом — это все... не имеет значения. только первые три имеют значение, понимаешь? — зависит от того, как посмотреть. — тут никак не посмотреть — мне медаль нужна; не четвертое место, не пятое, и сейчас... тоже. — что ж, медаль всем нужна. но если все-таки без нее — что дальше? — я... не знаю. — все то же самое, чонгук: все та же подготовка, все те же ожидания и все то же давление — просто в другом ключе. — я просто хочу, чтобы тяжелая подготовка к чему-то приводила. хосок позволяет себе помолчать несколько секунд, подбирая слова — еще осторожнее и точнее, чем до этого, — на подсознательном уровне ощущая, что разговор достиг пика смыслового и эмоционального напряжения. такие моменты все еще не перестают пугать его своей важностью: каждый раз он неизменно задается вопросом о том, достаточно ли у него навыков, чтобы быть тренером. не технических, нет — но таких... психологических? пожалуй. действительно ли он достаточно понимает чонгука — или ему только _кажется_, что это так, с его собственной точки зрения? не обесценивает ли он его опыт, слишком опираясь на собственный, к нему, в сущности, неприменимый? достаточно ли он убедителен, чтобы чонгук верил тому, что он говорит, и говорит ли он именно то, что чонгуку _нужно_ услышать?.. — ... она всегда к чему-то приводит. к медали — не всегда, да; потому что есть чужая подготовка, есть свои переживания — много других факторов, ты и сам знаешь, — и даже если она не приводит к медали один, два, три раза — это не значит, что она _ни к чему_ не приводит или не приведет. по крайней мере, он говорит ровно то, что сам знает наверняка: далеко не всегда подготовка выливается в медали, но борьба за них — независимо от результата — неизменно выливается в подготовку. чем чаще за вторым не следует первое, тем сложнее верить в осмысленность всей проделанной работы — в то, что у нее есть определенный результат, пусть и не медальный. вслед за осознанием этого приходит закономерный вопрос о том, насколько такой результат оправдывает объемы проделанной работы и действительно ли оно того стоит. и хосок, на самом деле, предпочел бы, чтобы чонгук вовсе не добирался до этого вопроса. — я стараюсь в это верить. правда стараюсь. — и ты молодец, — 'ты молодец, поэтому, пожалуйста, не позволяй себе обесценивать собственные старания, измеряя их одними только медалями, это _не тот_ подход, это _не так_ должно работать'. — пожалуйста, просто... не думай, что одно неоправданное ожидание может перечеркнуть все последующие, ладно? чонгук не отвечает сразу; что-то снова неприятно ворочается в груди. — ... с детьми, наверное, легче работать, да? — ... так, а ну-ка прекращай, пока я не начал рассказывать тебе нудные истории о трудностях работы с детьми, чтобы ты уснул. он наконец позволяет себе _совсем_ выдохнуть, когда чонгук смущенно смеется в ответ на импровизированную угрозу. — люблю тебя, хоби-хён. спасибо, что ты мой тренер, — а теперь смущается уже он сам. — так, все, чон чонгук, точно спать: вон какие глупости говорить начал. — завтра на завтрак шоколадный пудинг возьму. — а как же овсянка? — надоела уже. сам бы попробовал так часто есть овсянку... — то есть ты думаешь, что я не пробовал? — не так часто... — ты уверен? — ... короче, так часто есть овсянку бесит. я заслуживаю чего-то более вкусного перед прокатом. — вот это и скажешь тренеру киму завтра утром. — без проблем. слыша шуршание одеяла, хосок мысленно радуется тому, что чонгук собирается наконец поспать перед произвольной; потому что обсуждения недостатков овсянки по сравнению с шоколадным пудингом — вещь, конечно, в высшей степени занимательная и расслабляющая, но сон, к сожалению, все еще не заменяет. — вот и договорились. а теперь спи, чон чонгук. — спокойной ночи, хоби-хён. снова переворачиваясь на привычную сторону, он закрывает глаза с чувством выполненного, кажется, долга. — спокойной ночи.

**

этой ночью чон чонгук спал очень хорошо. вернее, он очень убедительно делал вид, что спал — кажется, если бы не фигурное катание, то он мог бы стать неплохим актером и сниматься в дорамах. его бы узнавали на улицах, и ради этого даже не приходилось бы прыгать на льду каждый день до тех самых пор, пока колени не начнут молить о пощаде. на самом деле, спать категорически не получалось — просто каждый раз, когда хосок просыпался, чтобы потянуться за стаканом воды, чонгук мастерски закрывал глаза и создавал видимость 'сонного дыхания', так что хореографу и в голову не могло прийти, что он не может даже задремать уже несколько часов. а когда хосок снова засыпал, чонгук раз за разом взволнованно прорабатывал в голове программу, каждый шаг, каждый поворот, каждые _четыре_ вращения и каждую спираль. казалось, что если он сейчас провалится в сон, то обязательно упадет в нем с каскада во второй части программы и завалит бильман — и хрен ему будет, а не бронзовая медаль чемпионата мира. благо, волнения были сильнее желания спать, так что ночные кошмары чон чонгуку не грозили. он тянулся к телефону каждые пять минут в попытках проверить, прошли ли уже полчаса, но время в ожидании рассвета и будильника — те приходили почти одновременно, но второй все же капельку раньше — тянулось бесконечно долго. а он все лежал и думал: думал о том, как же красиво катается хиро такада, и о том, что никогда не сможет делать это хоть наполовину так же красиво [тренер ким утверждал обратное]; думал о том, какая предстоит борьба с юнги-хёном за бронзовую медаль и как он хочет выложиться на все двести процентов, чтобы выезд из риттбергера чистым получился. в том конце катка, чтоб они были не ладны, как раз американские болельщики сидят, а они _настолько_ не поддерживают корейцев, что просто... от таких мыслей недалеко и до заваленного риттбергера, а он не нужен никому: ни чонгуку, ни тренеру киму, ни даже конкурентам, которые пусть и хотят обыграть его — но только потому, что _сами_ откатали лучше, а не он — хуже. риттбергер заваливать не стоит, аксель вообще не проблема, сальхов? — пф, да когда он вообще последний раз падал с сальхова! никогда примерно, так что... нечего за него переживать. хорошо все будет. олимпиада через год, и время до нее идет быстрее, чем до будильника — и так жизненно необходимо подойти к ней призером чемпионата мира, чтобы... ну, это, как минимум, поднимает самооценку и заставляет поверить в себя, а как максимум... ну, вы знаете, все это — федерация видит потенциал, судьи тоже видят потенциал, и?.. да, чонгук, придумал тоже: четыре часа утра — прекрасное время, чтобы подумать о грибах² на олимпиаде. узнал бы тренер ким — на пробежку бы отправил, чтобы вся дурь из головы выветрилась. не грибами, чонгук, выигрывать нужно — упорной работой, стальными нервами, напряженными тренировками и болью в мышцах. этим олимпиада выигрывается, а грибы — ну, это бонус, да и то не всегда приятный. небо голубеет, а до будильника остается пятнадцать минут — но ждать не хочется ни секунды. подумав, что хосоку это можно будет объяснить, не вызывая особых подозрений, чонгук вылазит из-под одеяла, и его до мурашек пробирает холодный воздух — кажется, в отеле есть более важные дела, чем забота о здоровье спортсменов. обув уютные розовые тапочки, он убеждается, что куки лежит на постели, как следует укрыт и не замерзает, и тихо ползет в душ, чтобы согреться и смыть с себя липкие, навязчивые мысли уходящей ночи. в ресторане утренний кофе немного бодрит. отмахиваясь от тренера кима, настойчиво предлагающего ему тарелку овсянки, чонгук ковыряется вилкой в шоколадном пудинге: говорят, сладкое отлично помогает снимать стресс. возможно, это просто отговорка — но он, по крайней мере, может в своей отговорке на это 'говорят' опираться. овсянка так и остается нетронутой; тренер обводит чонгука осуждающим взглядом, но решает промолчать — чонгук ему за это искренне благодарен. после нервной ночи и перед самым нервным днем за последний год он определенно заслужил порцию шоколадного пудинга. концентрации едва хватает на то, чтобы собрать вещи перед поездкой на арену. иногда ему начинает казаться, что он забыл положить коньки, потом — что лезвия, а потом вспоминает, что они скреплены; потом он резко паникует, что забыл куки, и открывает рюкзак уже в пятый раз за последние десять минут, чтобы убедиться в его наличии. костюм, чтобы его еще больше не нервировать, вызвался собрать хосок, и это было лучшим решением за все утро после шоколадного пудинга. чонгук же, в попытках себя хоть как-то занять, сел на кровать и принялся выбирать косметику, которую возьмет с собой, и сережки, которые подойдут к костюму. — ну что, чон чонгук, готов? — хоби-хён, какие сережки надеть — эти или?.. — чонгук, пожалуйста, нам нужно поторопиться, тренировка начинается через... — хоби-хён, — в этот раз его голос дрожит уже намного более ощутимо, — какие сережки надеть — эти или?.. — ... те. мне кажется, те, вторые — лучше подойдут, чонгук. на арене его отпускает. на арене он чувствует себя хорошо и как дома. разминка на чемпионате мира мало чем отличается от обычной: точно так же нужно разогреть мышцы, точно так же потянуться и точно так же попросить хосока самому потянуть тебя в шпагат — и не пищать от боли, когда он начнет это делать. на арене тихо и спокойно, все фигуристы вокруг беззаботно переговариваются, как будто и нет никакого чемпионата мира — и он расслабляется и переговаривается вместе с ними, изо всех сил погружаясь в атмосферу фигурнокатательной семьи. восхитительная атмосфера, он всем бы с огромным удовольствием посоветовал. находит юнги и чимина — те приехали вместе на такси, немного опоздав, зато выспавшись. чимин, никуда не торопясь, влюбленно перебирает волосы юнги, пока тот расслабленно лежит в бабочке и чуть ли не медитирует. — ты аккуратнее с этим, чимин, — юнги бормочет это в полусне, с закрытыми глазами — типичное его искреннее волнение, скрытое под маской абсолютного безразличия, — а то кто-нибудь в зал зайдет, и, ну... — точно, — пак осекается и убирает пальцы из волос юнги, просто аккуратно усаживаясь рядом. — юнги-хён, тебя потянуть? — ну-у-у, да, можешь слегка надавить. но смотри аккуратнее, чон чонгук: будешь тянуть слишком сильно — протест подам. скажу, своих главных конкурентов сливаешь. — да ну тебя, — чонгук с улыбкой немного ударяет юнги в плечо и давит ему на колени. на коньках хорошо. на льду чон чонгук наконец-то чувствует себя совершенно спокойно и раскованно. он впервые за это бесконечное утро может отвлечься от всех волнений и заняться тем, что ему действительно нравится — и это ли не настоящая радость жизни? звук лезвий, изящно разрезающих поверхность льда, смешивается с редкими аплодисментами зрителей, не поленившихся встать так рано и приехать на арену — в париже таких единицы, кстати, и те не местные. он неспешно раскатывается — свой прогон ему только четвертым, после юнги, катать — разминается в плавных вращениях и шагах. мягко, глубоко — и так несказанно приятно. подъезжая к тренеру киму, он довольно кивает. — хорошо себя чувствую сегодня. прямо... очень легко вкатываюсь, давно так не было. — что, нужно чаще пудинг есть на завтрак? — тренер немного смеется и подбадривающе похлопывает чонгука по плечу. — будешь в прогоне прыгать или только наметишь? — намечу, наверное... хочу больше на ощущения покататься, а прыжки заставляют... ну, напрягаться. — хорошо, понял тебя. одобряю. — но я... наверное, пока еще не подошла моя очередь, немного риттбергер разомну. хочу быть уверенным в нем. не то чтобы он не получался, но... — да, давай. езжай тогда, а то не успеешь. чонгук неспешно делает круг по арене, чтобы снова почувствовать лед всеми лезвиями, и намечает наконец риттбергер. несколько раз после приземления проверяет группировку и положение рук и кивает своим мыслям, принимая серьезное выражение лица. еще пара намеченных заходов — и чонгук, разгоняясь уже ощутимо сильнее, готов сделать настоящий прыжок. что-то портится уже на заходе — он как будто недодержал его, на долю секунды поспешил — и лезвие неприятно соскочило со льда, не давая ему прыгнуть достаточно высоко. ось летит — его неожиданно сильно ведет назад, и он, казалось бы, настолько опытный фигурист, оказывается просто не в состоянии контролировать свое тело. он пытается остановить этот прыжок после трех оборотов, но не успевает разгруппироваться и на половине четвертого приземляется на полное ребро — и на _совсем_ прямую ногу. боль. падение. самая сильная боль в его жизни. она не сравнима со всеми падениями, которые с ним случались до этого: здесь она настолько невыносима, что не плакать — кричать хочется. кричать на всю арену, докричаться до самых верхних ярусов, если это поможет хоть на десять процентов ее заглушить. он сжимает зубы и будто бы вгрызается ногтями в лед, чтобы не зарыдать — и не может подняться. его кто-то тепло приобнимает за спину. кажется, это юнги. кажется, у него шел прогон сейчас. он слышит эхо голосов в своей голове. кажется, это тренер ким. он рядом?.. и юнги. кажется, они тоже что-то говорят. они точно, точно говорят, и... — все х-хоро...шо, — выдавливает из себя чонгук, стараясь сдержать стон. — где конкретно больно, чонгук? — но...но...га. правая. б-бедро. — ты только постарайся не двигаться, чонгук, хорошо? — голос тренера кима чуть ли не дрожит — чонгук, наверное, никогда не слышал его таким обеспокоенным. — врачи сейчас подойдут. врачи и правда приходят через считанные секунды; сбрызгивая бедро чонгука заморозкой из баллончика, крайне бесполезной, но создающей некую видимость оказания первой помощи, они собираются перенести его на носилки. он сопротивляется. — б-больно. не надо... на носилки. будет больнее. т-тренер ким, — чонгук немного приоткрывает глаза, чтобы посмотреть на тренера, и буквально безмолвно просит о помощи. — надо потерпеть, — голос наставника звучит твердо: он знает, _как_ чонгук умеет это делать, — совсем чуть-чуть сейчас потерпеть, хорошо? видимо, молчание — знак согласия, потому что уже через несколько секунд, не дожидаясь ответа, чонгука приподнимают со льда, перекладывая на носилки; впервые за эти минуты после падения он не сдерживает болезненный стон. он просто _не может_ больше сдерживаться. ему _страшно_. его везут на носилках по служебным коридорам арены — к выходу, туда, где стоит машина скорой помощи, откуда его повезут в больницу. и он понимает, что это надолго, и он не хочет, не хочет, не хочет! — ему же сегодня еще произвольную программу катать, разве нет? тренер ким говорит, что нет: есть вещи куда важнее этого чемпионата мира и этой бронзовой медали. тренер ким говорит, что соревнований будет еще много. юнги обещает выиграть для него медаль и подарить ему. чонгук слышит это в каком-то полуживом состоянии — чонгуку _больно_. в скорой наконец-то делают укол, и ему становится легче. он не видит своей ноги, но видит реакцию медсестры — и ему становится страшно от того, _насколько_ там все плохо. — там... там перелом? тренер ким?.. я смогу кататься? — его взгляд в панической тревожности бегает по всем врачам, по тренеру, юнги и вновь по врачам, хоть он уже и догадывается, каким будет ответ. — чонгук, мы пока не можем точно сказать, что это такое, — медсестра, которая делала укол, говорит тихо и немного улыбаясь; это успокаивает — хотя бы немного. — да, это похоже на перелом, но нам нужно сделать рентген, чтобы понять точно, хорошо? но я уверена, что ты восстановишься и обязательно сможешь кататься. — тренер ким, а если перелом, то... его вправляют, да? это больно? — там может... может понадобиться операция, чонгук. — о...пе...рация?.. не хочу, я... я хочу кататься. по его лицу пробегает первая за все это время слеза. кажется, что время в скорой идет медленнее, чем оно шло ночью до будильника, и что они никогда не доедут до больницы. ему делают второй укол, с ним разговаривают; юнги напоминает, что _тоже_ ломал ногу и все еще катается, тренер ким обещает, что он обязательно попадет на олимпиаду через год — нужно только потерпеть и восстановиться. а чонгук обещает — обещает терпеть, когда больно, обещает сделать все что угодно, лишь бы только _кататься_. катание — это все, что делает его счастливым, делает его полноценным человеком — это то, ради чего он живет, ради чего он просыпается каждое утро и засыпает каждый вечер. и представить, что один прыжок — один, только вдумайтесь! — заставит его все потерять?.. это невозможно. так не должно быть. он не позволит. он хочет позвонить родителям — но тренер ким успевает раньше. чонгук просит, умоляет дать трубку ему, хочет рассказать сам — но наставник непреклонен, сообщая маме чона о его травме собственноручно. она просит поговорить с ним. он чувствует себя таким разбитым, каким не чувствовал ни единой секунды до этого. — мама, — его голос дрожит, находясь на самом пределе, а он закрывает глаза, чтобы не заплакать: она ведь почувствует. — чонгук, — ей больно, он чувствует; ей страшно не меньше, чем ему, и он так сильно, так сильно любит ее, и... — ты... очень больно, да?.. мы с папой приедем в больницу. — б-больно. очень, мам. вы... приедете, да? я хочу обнять вас, — еще секунда — и он сорвется, — вы самые лучшие, мам. — совсем скоро приедем, — она отчаянно держится, чтобы не заплакать, — и это ты у нас самый лучший, помнишь? самый лучший сын — и самый сильный. — сильный?.. правда? — правда. очень-очень сильный. пожалуйста, потерпи немного — врачи обязательно что-нибудь придумают. — х-хорошо. вы только... приезжайте. тут юнги, — он чувствует боль от всего, что говорит и что слышит — и он _не чувствует_ себя сильным. ни капли. — юнги? передавай ему привет. он знает, что родители скоро приедут — и только это, кажется, придает ему достаточно сил, чтобы не сдаться совершенно, чтобы не упасть духом и не разочароваться в себе. плохой фигурист, с плохой техникой, с плохим _всем_ — он не умеет прыгать, а не нужно прыгать, когда не умеешь, потому что ты сломаешься, сломаешься!.. 'только не начинай из-за этого думать, что ты плохой фигурист, хорошо?' хорошо. все падают. у всех бывают травмы. фигурное катание — это вообще травмоопасный вид спорта, в котором только ленивый обходится без хронических проблем с коленями или лодыжками и без хотя бы одного серьезного перелома. это спорт, а ты спортсмен — ты не должен всегда быть идеальным, ты попросту _не можешь_. тебе свойственно допускать ошибки, свойственно падать, вставать и начинать сначала. это _нормально_, пусть и больно, и это совершенно не значит, что ты не заслуживаешь всех тех медалей, о которых всей душой мечтаешь. мечты должны осуществляться. машина скорой помощи останавливается около больницы, и чонгука вывозят наружу, обещая сейчас же направить на рентген и осмотреть. и ему страшно, и больно, и чертовски обидно за пропущенную из-за такой _глупейшей_ ошибки произвольную программу — но он не плачет. ему сказали, что он хороший фигурист.

**

юнги сидит в комнате ожидания, погруженный в свои мысли. подумать только, как _одна секунда_ может все изменить. одна секунда — и чонгук в ближайшие несколько месяцев не то что кататься — ходить не сможет; одна секунда — и он лежит на льду, не в силах подняться, не в силах даже пошевелиться. юнги буквально мог почувствовать его боль, юнги как будто было больно _тоже_, вместе с ним — но в то же время он ощущал себя бессильным. он не мог ничем помочь, никак даже толком поддержать — разве что безмолвно обнимать, полагая, что это хоть как-то поможет. одна секунда — и юнги, который в этом году _правда_ грезил чемпионатом мира, правда хотел выступить на нем достойно, теперь желает только одного: не уезжать никуда, пропустить к черту эту произвольную программу и быть рядом с чонгуком. потому что, как кажется ему, это единственное, на что он сейчас способен. быть рядом. друзья — это главное для мин юнги: они стоят в его негласном рейтинге жизненных приоритетов даже на ступеньку выше фигурного катания. друзья — это, наверное, то, _почему_ там вообще есть фигурное катание: ведь если бы не они, если бы не все это общение — юнги, наверное, никогда бы не почувствовал себя на льду хорошо. это продолжало бы быть мучением, продолжало бы только раздражать и вгонять в тоску, и... все сложилось по-другому, когда _они_ появились рядом — и теперь юнги просто не знает, как отблагодарить их за все то, что они так легко, бескорыстно для него сделали. тут и вправду только одно поможет: _рядом_ быть. тренеру он написал еще из машины скорой помощи — сухую смску, и то только потому, что тренер ким на этом настоял. ему вообще было, по сути, плевать на то, что алекс подумает: наорет на него за безответственность, накажет внеочередной пробежкой на семь километров без остановок или лишит льда на неделю, загрузив одними только силовыми тренировками — потому что, что бы он ни сделал, юнги все равно не поведется. он, кстати, достаточно само_достаточный_ чтобы наказания от тренера игнорировать. за игнором последует второе наказание, за игнором второго — третье... не может же так продолжаться до бесконечности, правильно? юнги ему деньги платит не для того, чтобы его воспитывали и уму-разуму учили. эта произвольная, в конце концов, не тренеру, а ему самому нужна — так что он сам волен принимать касательно нее любое решение. и если он захочет быть рядом с чонгуком и освободить место на пьедестале кому-нибудь из русских или японцев — он с легкостью это сделает. он благодарен психологу за то, что она научила его относиться к фигурному катанию с легкостью. те сеансы — хотя точнее будет сказать _эти_, потому что продолжаются они до сих пор — помогли ему понять: все, что нужно делать — это не расценивать катание как работу. они учились делать это вместе — долго и постепенно, привыкая к тому, что тяжелые тренировки и ненавистные упражнения на тренажерах _тоже_ могут быть частью хобби. они стали расценивать это как заботу о здоровье — ведь кости могут попортиться от его любимых прыжков, разве нет? — а за каждой проведенной силовой тренировкой следовала награда. он мог позволить себе купить любимый банановый латте и эклер в кофейне около арены, мог перевести будильник на полчаса попозже или постоять под горячим душем с утра вместо полезного контрастного. с каждой неприятной тренировкой в его жизнь приходили простые радости — и ему начинало кататься, что планка — это не так уж и плохо. но как бы ни было приятно фигурное катание теперь, но друзья все равно были приятнее. а когда стоит выбор между своей медалью — и то только потенциальной — и здоровьем друга, что бы вы выбрали? юнги нервно водит руками по бедрам, не в силах успокоиться. он до сих пор в тренировочной одежде: в практически облегающих спортивных штанах [спасибо, что не в леггинсах, как у чонгука] и олимпийке корейской сборной — единственное, до чего он успел дотянуться в раздевалке, когда бежал в машину скорой помощи за чонгуком. ноги в кроссовках неловко болтаются по полу, вырисовывая какие-то спонтанные, непонятные узоры. под стулом лежит пара черных коньков под замшу — их юнги забрал из скорой, понимая, что чонгуку, наверное, они будут важны. точно важны. так, наверное, не кажется со стороны, но мин юнги — невероятно чуткий и заботливый человек, когда речь заходит о тех, кто ему по-настоящему дорог. тренер ким сидит рядом. они переговариваются чем-то о произвольной программе — не понимают друг друга. это всегда было проблемой для юнги: никто из окружающих людей не мог понять его мотивов, всем они казались странными и _совершенно_ противоречащими логике. а он не мог их логически обосновать, он просто _чувствовал_ — а свои чувства никогда не умел должным образом объяснить. тем не менее, тренер ким всегда был лучше алекса. с ним было легко, очень комфортно, как-то... душевно, что ли? юнги бы хотелось эти ощущения вернуть. он немного откашливается, прежде чем вновь заговорить: — я люблю кататься. может быть... мне стоило остаться у вас? долгое молчание в ответ сопровождается назойливым тиканьем часов, висящих над входом в комнату ожидания. интересно, они не понимали, что этот звук разве что будет только сильнее нервировать родственников пациентов? — ... если бы ты остался, — наконец отвечает тренер ким, — то не добился бы того, что имеешь сейчас. — почему вы так думаете? вы же хороший тренер. чонгук же добился. так вышло, что — из-за разницы в возрасте — они никогда не пересекались на катке. когда чонгука взяли в группу, с юнги уже занимались индивидуально; когда индивидуально начали работать с чонгуком — юнги уже переехал в америку. но, глядя на достижения чонгука, юнги иногда недоумевает: неужели он не мог бы добиться того же самого без переезда? было бы намного проще. не пришлось бы работать с тренером, методики которого тебе _даже близко_ не близки, не пришлось бы привыкать к новой стране и учить язык практически с нуля. ведь тренер ким умеет все это — умеет учить сложным прыжкам, умеет доводить все элементы до идеала, готовить к главным стартам так, чтобы спортсмен подошел к ним в наилучшей форме. тогда почему нужно было уезжать? так вышло, что мин юнги до сих пор не может понять, почему нельзя было остаться — ведь тренировки с тренером кимом казались ему самым правильным фигурным катанием, которое только может быть. — дело не в том, какой я тренер. я просто... не тот, кто тебе нужен, понимаешь? мой подход — не тот, что тебе нужен. неправда. юнги всегда нравился его подход. он был _идеальным_, именно с этим подходом он по-настоящему полюбил катание, именно с переездом из тэгу в сеул оно стало действительно тем, чем он _хотел бы_ заниматься. это неправда. тренер ким говорит неправду. юнги продолжает водить ладонями по бедрам, смотря в пол. — почему?.. мне нравилось у вас. — я, наверное, рад это слышать — что тебе нравилось, — тренер ким в своей привычной манере немного улыбается, — потому что... знаешь, пока мы работали вместе, я все не мог отделаться от ощущения, что того, что я делаю, недостаточно. но этого было достаточно. — ... недостаточно, чтобы ты прогрессировал, понимаешь? но он прогрессировал. — впрочем, это и правда было так. я просто... не мог делать достаточно, думаю. так что... да: я определенно был плохим тренером для тебя, юнги, — но то, что тебе по крайней мере _нравилось_, помогает думать об этом немного... позитивнее. но он не был плохим тренером. ни разу не был, разве не так? юнги было хорошо с ним, юнги было _тепло_. юнги просто... юнги просто наслаждался, и разве не это — самое главное в жизни, разве не наслаждаться? а с переездом все сразу пошло не так, все стало без наслаждения, без радости, без тепла — разве нет? почему тренер ким так не считает? почему он говорит, что плохой? может, это просто юнги плохой, на самом деле? — ... алекс намного больше работать меня заставляет. и он строгий. и у нас были проблемы из-за этого. юнги, кажется, впервые делится этим с кем-то, кто не друг и не психолог. они ведь с тренером кимом давно отдалились друг от друга — годы без совместной работы дают о себе знать — но почему-то ему сейчас кажется, что он _может_ довериться, что его поймут и поддержат. потому что тренер ким всегда знал, как юнги себя чувствует и что сказать, чтобы он не чувствовал себя _так_. и все становилось просто — и юнги просто хочет, чтобы стало просто и сейчас. — он не мог понять меня сначала и... до сих пор до конца не понял. и сейчас — сейчас ему посочувствуют, скажут о том, насколько _действительно_ важно понимание — в его-то ситуации и с его-то проблемами, сейчас— — но вы работаете над этим, верно? думаю, эта проблема более решаема, чем та, что была у нас с тобой, — тренер ким немного усмехается. усмехается. усмехается. но это же не смешно. депрессия — это смешно? панические атаки — это смешно? непреходящая тревожность — это тоже смешно? все _это_ — повод для усмешки? все это _решаемые_ проблемы — более решаемые, чем его... что у него там было? невозможность обеспечить ему прогресс? с каких пор способность прыгнуть квадфлип на год раньше стала стоять в рейтинге жизненно важных вещей выше ебучего ментального здоровья? — я не знаю, — он произносит коротко и холодно. отстраненно. — я тогда пойду. раз... вы считаете, что так чонгуку будет лучше. там... около стула. его коньки. не потеряйте, я думаю... ему они важны. да. — постой, — юнги хочется усмехнуться: тренер ким даже с места не соизволил подняться, — я не это имел в виду, когда говорил, что ему так будет лучше. не то, что тебе надо прямо сейчас уйти. останься?.. хотя бы... до результатов рентгена. — зачем? — он мечтает убежать, — напишете потом сообщение. скажете результат. юнги не хочет читать сообщение от _него_. ему мерзко. — дело не в том, чтобы ты его узнал, — а в чем же, интересно? — я просто... думал, ты захочешь быть рядом с чонгуком? а раньше не думали? тогда, когда юнги говорил, что не поедет на произвольную, а вы заставляли его? когда он просил, объясняя, что для него это _важно_ — быть рядом с другом — а вы говорили, что он так чонгуку не поможет? вы так не думали, это наглое, наглейшее лицемерие — и все тут. юнги хочет взорваться. — я не уговариваю тебя, просто... ладно. если тебе нужно ехать, то... езжай. удачи в произвольной. — круто. охуенно. — спасибо. юнги не может сдвинуться с места. его тело пронзает крупная дрожь, и ему не остается ничего, кроме как стоять в дверном проеме — спиной к тренеру киму — и нервно поглаживать ладонями бедра. круг. круг. круг за кругом. проносятся чувства, проносятся проблемы — круг за кругом, круг. проносится боль, проносится страх, проносится _нежелание_ и _ненависть_. он не может сдвинуться с места — стоит как вкопанный и ненавидит этот мир. и тренера кима — тоже ненавидит. на его плечо ложится тяжелая ладонь. — юнги?.. все в порядке? да, конечно, разумеется — по нему ведь видно, что все охуенно и все в порядке. видно невооруженным взглядом — ведь так всегда выглядят счастливые люди. те, которым не больно. те, у кого нет ни одной ментальной болезни и ни одного загона. те, у кого отсутствие прогресса в злоебучем фигурном катании — главная проблема в жизни. усмехнитесь еще тут — для пущей радости. неужели вы правда не понимаете? юнги грубо отталкивает его руку плечом. — я не собираюсь сейчас, как в кино, откровенничать с вами, ясно? вы не мой тренер. он выбегает из комнаты ожидания _никуда_. коридоры больницы одинаковые, а он даже не знает, куда хочет попасть. на улице мерзко, на арену ехать нельзя, потому что там тоже мерзко, и это катание мерзкое, и тренер, который, блять, опять будет ругать — тоже мерзкий. мерзкий запах лекарств из процедурных кабинетов не дает дышать, и рядом с ними находиться — тоже мерзко. мерзко все: мерзко ходить и стоять, сидеть и лежать бездвижно, свернувшись в калачик, на полу, и плакать. мерзко жить. от одной этой мысли юнги начинает колотить дрожью еще сильнее. ему мерзко жить. мерзко жить. он живет — а для чего? ему же _мерзко_ жить. он находит палату чонгука и садится рядом на скамейке. он сидит один, поглаживая бедра руками. нервно и импульсивно, он недалек от истерики, паника берет верх над ним — он один. зажат в темноте, в тишине, в духоте, сердцебиение пульсирует на барабанных перепонках, а пальцы готовы царапать бедра — пусть и сквозь одежду. он один, а по коридорам то и дело проходят врачи — но никто не придет ему на помощь. он один. никому нет до него дела — он же не пациент. никто даже не заметит, что он сидит здесь и что ему нехорошо — все пройдут мимо, не предложив стакан воды или таблетку успокоительного. он один. его никто не понимает. его не понимает алекс. он не понимает, что любовь к фигурному катанию в сердце юнги не граничит с любовью к ежедневному самоистязанию на пути к победе на олимпиаде. он не понимает, что ментальное спокойствие и энергетическая перезарядка могут стоить дороже, чем закрепленный четверной флип. он не понимает, как любимая работа может ломать человека, как человек может изо дня в день любимую работу _ненавидеть_. он думал, что тренер ким понимает — но тот оказался таким же, как все. он тоже не понимает. не понимает, что юнги не нужны победы. прикрывается заботой о его здоровье, не понимая, что юнги готов прожить жизнь до самой старости с больными коленями и убитыми суставами, но зато прыгать _без_ нагрузки в тренажерном зале. он безнадежен, он понимает — но кроме него самого его _никто_ не понимает. и юнги хочется смеяться. смеяться и плакать. он наконец-то понял, почему тренер ким отправил его в америку. он хотел, чтобы там с ним были жесткими. чтобы его заставляли делать то, что он делать ненавидит, и все это — ради медалей. ради этих, оказывается, пиздецки важных медалей, да, тренер ким, да?! вот ведь кто, оказывается, виноват в проблемах юнги. тот, кто, зная, как ему будет тяжело, обрек его на это. юнги усмехается, не переставая беспорядочно поглаживать ладонями бедра. он не понимает. не понимает. меня никто не понимает.