Hold my hand.

      Джисон любит зиму; любит все праздники, проходящие в этот белоснежное время года; любит многослойно одеваться. Но эту зиму он не любит — совсем не любит. Почему?

Обидно.

      Хан совсем не обидчивый, потому что смысла обижаться совсем не находит. Зачем это вообще? Ведь, когда ты обижаешься, плохо исключительно тебе! Твой обидчик будет доволен, а остальным окружающим — плевать. Вот Джисон и не обижается. Но есть такое понятие, как «обидно» или же «больно».       Он шагает в своём пуховике — жаль, он короткий (до пояса). На голове — дурацкая шапка с тремя бубенчиками, на руках — красные варежки. Сейчас почти ночь, дует холодный ветер, он подхватывает снежинки. Кажется, будто они танцуют, но может это смертельный танец?       Мороз, минус двадцать, но Джисон идёт. Идёт к круглосуточному магазину. Нос и щёки уже покраснели. Идёт, трясясь всем телом: он надел осеннюю обувь в декабре, совершенно не зная зачем. Хотя нет, он знает.       Утеплённые джинсы намокают из-за снега. Он всё также молча идёт, положив руки в карманы. По щекам текут слёзы, горечь остаётся комом в горле, и он уже сотый раз репетирует свою речь в голове:       «Ты поступил со мной подло, а я ведь слепо любил тебя, писал стихи. Каким же я был идиотом! Чену, надеюсь ты проживёшь свою жизнь в удовольствие, а тебя я в своей видеть больше не хочу.       Живи со своей сучкой, пф. И в девятнадцать лет ты подобен скотине, вот нихуя от неё не отличаешься».       Он тщательно готовится: даже подбирает, в какую позу встать; думает, как матернуть; представляет, как гордо уйдёт.       Хан пришёл. Осталось подождать, пока второй закончит тренировку и зайдёт в маркет. Ещё немного. А перед супермаркетом — прямо возле мусорного бака — стоит старшекурсник. Краш, так сказать. Всем в универе он кажется недоступной роскошью; никто ещё не слышал о его отношениях, поэтому ходят слухи, что тот асексуал.       Хван Хёнджин — красота, ум, изящность, шарм всего университета. Стоит и курит, делает затяжку и медленно выдыхает табачный дым. Стоит в длинном пальто, берете и клетчатом шарфе — идеально, как всегда. Они хорошо знакомы с Ханом: иногда пересекаются на общих занятиях, при встрече здороваются. Но вот только Хан восхищается этим человеком, а что думает о нём Хван — не знает.       Он уверенными шагами направляется к Джину. Шапка немного сползает назад, отчего открывается вид на лоб. — Привет, хён, — Джисон спокойно здоровается. Оглядывается, чтобы не пропустить того, кого ждёт. — Привет, Сон-и.       Именно так он всегда называл Джисона — девятнадцатилетнего Джисона, — приятным тембром голоса и ласковым тоном. — Могу тут постоять? — Конечно.       Последующие минуты они молчат. Джисон выдыхает горячий пар, Хёнджин — дым.       Джи замечает, что руки старшего чрезвычайно бледны: видны все венки, а также краснота. — Хён, надень на правую руку.       Джисон протягивает рукавицу уже закончившему курить Джину и ярко улыбается. Видит лёгкую улыбку напротив. — А твоя рука? — Не беда.       Хан подходит ближе. Правой рукой, что сейчас без варежки, но очень тёплая, берёт холодную левую руку старшего. И их сцепленные руки просовывает в правый карман пуховика — очень глубокий карман. Свободной рукой Хёнджин поправляет шапку Джи и ярко улыбается. Что-то тёплое и совсем незнакомое разносится по крови и разуму Сона.       Он засматривается на хёна, но в какой-то момент чувствует на себе взгляд. Чену идёт под руку со своей новой пассией и пристально глядит на Джи.       Весь текст, который он хотел сказать, полностью вылетает из головы и совершенно растерянный Джисон, спрашивает: — Джин-хён, можешь меня поцеловать, пожалуйста? Холодно.       Он надеялся на то, что его, как минимум, пошлют нахуй, но нет. — Могу.       Пухлые мягкие губы старшего нежно касаются холодных губ Сона, а затем очень осторожно начинают сминать. Джисон забывает как нужно дышать; Джисон забывает, что он пришёл за местью; Джисон забывает о Чену, что, скорее всего, уже ушёл; Джисон забывает, что он вообще Джисон.       Хван вытаскивает свою, уже тёплую, ладонь и поглаживает большим пальцем щёчку Джисона.       Джисон хочет ещё. — Сони, ты такой милый. — Джин-хён, ты такой классный.       Старший усмехается и тискает за щёчки Хана, а Хан стоит с тупой лыбой и не может перестать — перестать радоваться, перестать улыбаться.       Хёнджин снова целует. Целует с теплотой губ, с теплотой души, с высказыванием внутреннего мира. Смотрит прямо в доверчивые и такие прекрасные глаза Джисона.       Хан всё так же улыбается, крепче сжимает руку старшего и понимает, какая всё-таки бывает нежность и теплота. — Сон-и, пойдём, а то заболеешь! — Хёнджин излучает тепло — такое нежное, не обжигающее — заставляет улыбаться и улыбается сам.       У Джисона, кажется, появился Агапе. Никакого Эроса.       Только забота, нежность и любовь.