swamp

Высушив волосы и отбросив в сторону кресла уже ненужное полотенце, Чонхо устало откинулся на спинку дивана, лениво думая о том, куда же он забросил пульт вчера вечером — неужели по рассеяности утащил на кухню, когда относил посуду? Так и не найдя искомого в непосредственной близости, парень расстроено выдохнул и прикрыл глаза. Не сильно ему и нужный эти глупые телепередачи пополам с рекламой — точнее ему лень тащиться искать пульт. Эта неделя выдалась действительно слишком загруженной. Оно и не удивительно, близился конец квартала и начальство остервенело шерстило сотрудников на наличие несданных отчётов или другой документации, нещадно требуя в срочном порядке сдать все косяки. Но как показал печальный опыт Чонхо — отсутствие долгов не давало возможности выдохнуть спокойно и издали наблюдать за происходящим Армагеддоном. «Чхве, раз уж ты сейчас свободен — вот тебе ведомости за два прошедших месяца — этот недотёпа … не успел её привести в порядок. Займись.» Вот так Чонхо посвятил прошедшую неделю вычитке бреда, который на порядочную документацию был похож крайне отдалённо и то с большой скидкой, параллельно сетуя на то, как таких недотёп вообще в экономисты берут. Ему просто пришлось идти, брать исходники и делать всё заново — это оказалось куда более быстровыполнимым сценарием, чем пытаться разобраться в той писанине, что ему подкинули на исправление. Сейчас уже вся эта суета закончена и несколько ближайших месяцев можно не ожидать схожего подвоха от любимой работы. Да, несмотря на то, что подобный «завал» иногда случался — Чонхо нравилась его работа. Устраиваясь в финансовый отдел столь крупной корпорации он не надеялся особо на то, что у него будем много времени на то, чтобы погонять чаи с коллегами и отлынивать от работы. Он прекрасно знал, что в таких местах ты либо отрабатываешь свою зарплату как должно, либо на твоё место уже завтра найдётся несколько готовых работать кандидатур. Есть ещё третий вариант, но у Чонхо неоткуда было взяться влиятельным знакомым или родственникам в Бристоле, а потому ничего не оставалось, кроме как честно и в поте лица оправдывать свой, вполне приличный надо признаться, оклад. И пускай за прошедшие полтора года подобной работы он уже успел порядком подпортить себе зрение и уже серьёзно подумывал пойти подыскать линзы — эта работа устраивала его более чем. Зарплаты хватало и покрыть собственные расходы, и отправить немного денег родителям, которые не уставали повторять, что и сами прекрасно справляются. А ещё благодаря извечной загруженности у него почти не оставалось времени, чтобы думать о посторонних вещах. И людях, о которых думать было нельзя. Раньше в роли отвлекающего фактора выступала учёба, теперь это место заняла работа. И пускай непрестанная бумажная волокита и давала возможность загрузить сознание до отказа цифрами, графиками и расчётами, но Чонхо не мог оставаться на работе круглые сутки изо дня в день. И в такие моменты как сейчас мысли его были вовсе не здесь. Не в плохо обжитой, даже за три года, двухкомнатной квартире, спрятанной в одном из тихих спальных районов Бристоля. Не в меланхоличной серой Англии. Нет, вовсе не здесь. Далеко. За девять часовых поясов и тысячи километров. В шумном и никогда не спящем Сеуле. Рядом с человеком, который о нём сейчас не думает. Чонхо очень хочет верить, что это действительно так. Понимая, что мысли вновь возвращаются не в ту сторону, Чонхо со вздохом поднялся с дивана — нужно всё же пойти поискать пульт, а ещё подумать над тем что приготовить, а лучше заказать на ужин. Пожалуй, лучше всё же заказать — на часах уже начало седьмого, плюс он чуствовал себя достаточно измотанным, чтобы сжечь предполагаемый ужин, уснув возле плиты. Похлопав себя по карманам, Чонхо вспомнил, что оставил телефон в другой комнате, когда заходил туда брать чистую одежду. И будто в подтверждение его слов со стороны спальни послышалась знакомая стандартная мелодия. Чонхо пошёл на звук, на ходу пытаясь угадать, кто бы это мог позвонить ему в вечер пятницы и немало удивился, увидев имя абонента. — Мама, почему ты звонишь в такое время? У вас же сейчас глухая ночь, — он мысленно посчитал, а затем добавил, — Три утра, а ты не спишь! — И тебе привет, родной, — с улыбкой проговорили в трубке, — Я просто волновалась, всё ли хорошо, — спокойно выслушав нравоучения своего старшего сына, проговорила женщина. — Волновалась? О чём ты? Случилось что-то? — продолжал спрашивать Чонхо со всё возрастающим беспокойством. — Нет. Нет, конечно, милый, ты в последнее время стал совсем рассеянным. Стоит больше отдыхать, — она обеспокоено вздохнула. — Я лишь хотела удостовериться, что с Санни всё хорошо, и он добрался без… — Сан?! — Чонхо показалось, что телефон в руках вот-вот раскрошится на составляющие от того, насколько сильно он его сжал. — Добрался? О чём ты… Но его вопрос прервал дверной звонок, прозвучавший словно в другой вселенной. Парню казалось, словно весь мир летит в пропасть, и лишь слышен среди этого краха далёкий перезвон от двери и ровный голос у самого уха. — Странно, что он тебе не сказал, — немного неуверенно, ответила трубка, но затем с улыбкой продолжила, — Наверное, просто хотел сделать сюрприз. Ты ведь знаешь, у него всё не как у людей… — Да… — только и смог выдавить из себя Чонхо, на ватных ногах выходя в коридор и с ужасом смотря на тёмно-серую поверхность двери, словно за ней затаилось какое-то чудовище из детских кошмаров… — Милый, что это за перезвон? К тебе кто-то пришёл? — Да, — вновь на автомате повторил Чонхо, быстро хватаясь за ручку двери и поворачивая её, всё ещё надеясь в душе, что на пороге окажется не… — Мам, не беспокойся. Сан приехал — он уже у меня. Голос его звучал ровно, но единственным порывом который взрывной смесью горел внутри было бежать. Сию же секунду прочь. Пока не стало слишком поздно. — Так он уже на месте? — радостно спросили в трубке. — Вот и хорошо! Чонхо, хорошенько позаботься о брате. А я теперь со спокойной душой усну. Доброй ночи, мальчики. — Доброй ночи, — всё так же ровно попрощался парень, не глядя нажимая кнопку отбоя и откладывая телефон на столик рядом. Может это просто сон? Да, Чонхо слишком устал за эту неделю, вот и вырубился прямо на диване в гостиной. Просто дурацкий сон, в котором Сан сам приехал к нему. Такое реалистичное видение. Такое прекрасное. В распахнутой курточке и сбившемся набок шарфе. Нервно сжимающий ручку чемодана и смотрящий с беспокойством и страхом, но одновременно с нежностью и болью. Так близко и такой родной. Совсем вырос, поменял цвет волос и уже почти сравнялся с ним ростом… и глаза всё те же — невозможно отвести взгляд… слёзы в них тоже… «Это пройдёт» Чонхо смотрит на человека перед собой и понимает, что всё — ложь. Все слова. Все обещания. Ничего не прошло. И это ему сейчас не снится. Это настоящее, как и человек перед ним, а ещё то, что они чувствуют друг к другу. И больше ничего. Сан первым делает шаг навстречу, оставив за порогом чемодан… а ещё, кажется — все глупые отрицания и попытки противостоять тому, что оказалось куда сильнее. Он всё такой же тёплый и мягкий. Настоящий. Его объятия неуловимо пахнут чем-то родным и светлым. Домом. Безопасностью. Уютом. Чонхо вдыхает всё это. Дышит и не может насытиться, словно все эти годы тонул, самостоятельно привязав к своей ноге бетонную глыбу — так отчаянно стараясь убежать от того, что было необходимо больше всего. Сан — это его воздух, его вселенная, его жизнь. Пропускать между пальцами драгоценную платину мягких волос. Таять от тепла объятий. Обжигаться о слёзы, рисующие влажные дорожки на подернутых румянцем скулах. Вот всё самое ценное в мире Чхве Чонхо. Его брат. Его любовь. — Только не уходи больше… Не смей убегать… Не прогоняй… — Сан почти шепчет, то умоляюще, то словно приказывая, отчаянно цепляясь в плотную ткань футболки тонкими пальцами, и заглядывает будто в самую душу своими невозможными глазами цвета дикого мёда. — Чонхо, пожалуйста. Я так больше не смогу. Правда пытался сделать так, как ты говорил. Я не звонил, не писал. Но Чонхо… это бесполезно. Я всё также… я… — Сан, — Чонхо старается чтобы голос не дрожал, и это каким-то чудом удаётся сделать. — Сан, послушай… — Нет! — тот резко отшатывается, со страхом заглядывая в чужие глаза. — Только не говори, что ты больше не чувствуешь ничего. Это ведь не так, да? Чонхо, я… я с ума сойду, если это продолжится ещё хоть немного… Ты ведь всё ещё любишь меня, правда? «Нет.» Чонхо отдал бы всё на свете, чтобы у него хватило сил сказать подобное в ответ на его вопрос. «Нет, я больше ничего к тебе не чувствую. Всё прошло.» Такая простая ложь, которая ничего не стоит. Ложь, которая спасла бы их обоих. Вот только… Было ли это спасением? Или может сломало бы обоих окончательно? Чонхо не знает правильного ответа. Не хочет проверять эту теорию. Старший осторожно смахивает горячие слёзы с тёплой кожи и ловит своими губами сорванный глухой всхлип. И Сан беспорядочно цепляется нервными пальцами то за чужие руки, то вновь сжимает ткань чёрной рубашки старшего. Он старается отвечать, неумело и лихорадочно, но рыдания душат, не давая сделать и вдох. А вместе с этими слезами приходит облегчение. Сан старается прижаться ближе, будто надеясь раствориться под чужой кожей. Что угодно — лишь бы не расставаться вновь. Чтобы не тонуть день за днём в душащем одиночестве и пустоте, которая поселилась в тот самый вечер, когда были сказаны те глупые слова. «Это пройдёт.» Сану тогда было только шестнадцать, но уже тогда он понимал, что Чонхо неправ. Его любимый старший брат — отличник и гений, но допустил такую простую ошибку. Как может бесследно пропасть то, что кажется таким настоящим и важным? Как можно отпустить смысл собственной жизни? Сан не понимал этого тогда. Не понимает и сейчас. Но теперь всё будет иначе. Чонхо понял, где ошибся. Конечно, он ведь лучший ученик своего класса и всего выпуска. Лучший старший брат. Лучший из всех людей, которых знает Сан. Сан не винит его за эти несколько лет, которые принесли им обоим только боль и отчаянье. Не винит за то, что Чонхо боялся. Это всё не важно. Главное, что всё уже прошло. Теперь лишь бы вспомнить как дышать и успокоить льющиеся из глаз слёзы. Сан слишком устал за все эти месяцы, и теперь, когда счастье уже так близко — ноги просто не держат, а непослушные губы всё не хотят произносить внятные звуки. Лишь всхлипы вместо слов и сбитое дыхание. Младший только и может, что отвечать невпопад на поцелуи и обжигать пальцы о бархат чужой кожи. Так желанно и пьяняще. Вся боль, все опасения кажется остались где-то далеко. Лишь только страшно от того, насколько хрупким кажется всё происходящее. — Сан… — старший мягко отстраняет чужое лицо, заглядывая в будто подёрнутые дымкой глаза и видит в этом человеке своё отражение. Те же чувства, та же боль и страх. То же отчаянье и любовь, — Санни… всё, успокойся, — он вытирает большими плацами мокрые дорожки на горячих щеках, но слёзы всё продолжают рисовать их. Чонхо повторяет своё действие несколько раз, но Сан всё так же молча продолжает плакать, неотрывно смотря на старшего и всё так же цепляясь за него, словно за спасательный круг, когда тот делает попытку отстранится. — Малыш, — тихо обращается к нему Чонхо, прижимаясь своим лбом к чужому и прикрывая глаза, — Нужно затащить твой чемодан внутрь. Вдруг кто-то из соседей захочет выйти, а тут такая картина. В Англии с этим конечно поспокойнее чем дома, но всё же… Сан нехотя отступает, с дрожащим выдохом разжимая пальцы и отходя в сторону, давая выступить за порог и занести его вещи внутрь, но как только Чонхо защёлкивает замок на двери — он вновь прижимается к нему со спины, сцепляя руки в замок. В идеальном мире Чхве Сана он бы хотел остаться так навечно. Чонхо накрывает бледные ладошки, контрастно выделяющиеся на чёрной ткани домашней футболки, своими и со вздохом говорит: — Я больше никуда от тебя не денусь, — а немного помолчав добавляет, но уже более тихо. — И ты от меня тоже, — парень разворачивается в кольце рук и начинает неспешно разматывать шарф цвета охры. — Сильно устал с дороги? — получив в отвел лишь отрицательный кивок, Чонхо помогает младшему избавиться и от курточки, вешая ещё прохладные с улицы вещи в шкаф и наблюдая за тем, как Сан быстро наступает на задники кроссовок, не особо заботясь о том, чтобы развязать шнурки. Чонхо улыбается этому зрелищу, думая, что некоторые вещи так и не поменялись. Он чувствует тепло от этой мысли. Как себя стоит вести? Что говорить и делать? Столько вопросов крутилось в голове, но одновременно с этим сознание казалось будто пустым. Единственным желанием сейчас было навечно запереть Сана в этой квартире и самому остаться здесь навсегда. А потом пускай всё будет как писал Гёте. Остановись мгновенье и так далее. Чонхо не важно на весь оставшийся мир и людей в нём, не важно даже если рухнут светила. Именно сейчас он ощущал себя полноценным как никогда.