Краткие (и не очень) выдержки из жизни молодого графа Хенитьюза

Кейл наливает виски в стакан на два пальца, небрежно ставит на столешницу бутылку с громким стуком, развязывает узел на шейном платке (такая старомодность в эпоху бабочек и смокингов). Движения у него плавные и нарочито ленные, кисти в ворохе кружев мягко описывают причудливый узор в воздухе, плечи расслаблены.  — И вот что я думаю, Ваше Высочество, солнце и луна нашего королевства, — мягко тянет он, облокачиваясь бедрами на столешницу, отчего ткань брюк обтягивает стройные ноги, — мне кажется, или нам стоит закрыть глаза на небольшие… недоразумения, произошедшие этим утром? Альберу устало вздыхает. Трет виски и давит на переносицу, приводя ум в ясность, бросает взгляд на нагло утроившегося Главу черепахового дома, подмечая темные круги под глазами и общую изможденность красивого лица с классическими роанскими чертами. На мгновение ему действительно хочется пожалеть Кейла, но потом он вспоминает, что сотворили его милые подчиненные, и качает головой.  — Вы считаете вскрывшуюся безакцизную партию виски у Западных ворот «небольшим недоразумением», дорогой мой Глава? — мягко переспрашивает он, опуская титул графа. Кейл морщится и недовольно цокает, делая длинный глоток из стакана, отчего кадык на открытой белой шее дергается.  — Я считаю, что скандал не стоит подпорченных отношений с компанией Флинн и ее главой лично, Ваше Высочество, — терпеливо объясняет он, — но вот подпорченных отношений с могорийцами — более чем. Альберу молчит долго, светлеет глазами.  — О, — мягко говорит он, — мой дорогой Глава, если память мне не изменяет, в утреннем инциденте был замечен Чхве Хан. Наш дорогой и всеми обожаемый Мастер Оружия. Кейл пожимает плечами, как бы говоря — это уже твои проблемы, — и принц снова чувствует подкатывающую головную боль.  — Планируешь обернуть «провал» в свою пользу? — наконец ломается он. Кейл удовлетворенно хмыкает, и, оторвавшись от стола, мягким крадущимся шагом подходит к креслу, в котором сидит Альберу.  — Понимаешь меня с полуслова, — вкрадчиво шепчет он, присаживаясь на подлокотник, — раз уж они думают, что подпортили нам все карты, почему бы не подкинуть дров в огонь? Он доволен, понимает Альберу, запрокидывая голову и глядя в глаза Кейла — бархатные, как закаты над морями далеких стран. Доволен напополам с холодной злостью из-за неудачи, и эта злость ледяной коркой горных рассветов покрывает обычно жаркую живую сущность взгляда.  — Кто это был? — принц успокаивающе касается ладонью затянутого в шерстяную ткань брюк колена, — кто-то из верхушки? Кейл молча кивает. Достает из кармана портсигар и вытаскивает две сигареты. Одну протягивает Альберу, вторую закуривает сам, и огонь зажигалки золотыми тенями дрожит на белых скулах, высвечивает алый волос.  — Ублюдок говорит, что настолько наглым, чтобы устроить заварушку на чужой территории, может быть только один настырный маг. Чхве Хан не смог его поймать, однако, — тут Кейл жестоко ухмыляется, растягивая бледные губы в усмешке, — мы уже заранее позаботились о… компромате. Однако я все еще недоволен тем, что нам не удалось его пленить. Альберу невольно поражается масштабу запутанных планов Кейла. Заключить договор на поставку алкоголя с могорийским посольством, чтобы выманить кого-то из приближенных Белой Звезды в заведомо расставленную ловушку… Сколько средств и связей было задействовано — даже у него, Альберу, привыкшего к сотням нитей в руках, — начинается мигрень, стоит лишь подумать об этом.  — Я так понимаю, как и запланировано, тринадцатого числа мы обнаружим особо крупную партию в подвалах посольства Могору в тридцать втором доме на окраине Маленького Мирка, — вместо сочувствия спрашивает Альберу, потому что знает, что Кейл не приемлет жалости.  — Политический скандал — какая жалость, но текущих послов придется выслать обратно на территорию Империи, — кивает Кейл, выпуская кольца густого табачного дыма, обнажая белое горло с двигающимся кадыком, — какая неприятность, особенно на фоне народных настроений могорийцев. Альберу притворно сочувственно кивает. Через час они прощаются и Кейл, воспользовавшись личным телепортационным кругом принца, перемещается в собственный столичный особняк. На часах уже одиннадцать ноль две, и он опять спал меньше трех часов в сутки, однако у него есть еще одно дело. На пороге в личные покои его встречает Чхве Хан, только вернувшийся из погребов Маленького Мирка.  — Как Раон и Розалин? — спрашивает он, проходя внутрь. Мастер Оружия заходит следом, на губах его играет невинная улыбка.  — Розалин говорит, что тратить такой хороший виски на политический скандал — грех перед Господом, — отчитывается он, — но партия заложена под невидимостью восьмого порядка в погребах посольства. Кейл удовлетворенно кивает, быстро переодевается за ширмой в классический смокинг (потому что у него правда нет времени звать Рона, занятого разруливанием ситуации с полубракованной партией), и, перевязав волосы в низкий хвост черной шелковой лентой, спускается вниз, на кухню. Кухня — это центр дома. Место, где рождаются жизнь и уют, творится настоящая магия и совершается тайное действие. Кейл ценит это место, ценит то, что объединяет их всех за общим столом вечерами, ценит людей, что способны из ничего сотворить чудо. Но сейчас кухня пуста. И верно — Бикрос помогает отцу, оставив после себя лишь полные холодной еды кастрюли и сковородки, закрытые баночки со специями и приправами и все еще витающий шлейф жизни. Еды. Если на кухне нет запахов — в доме нет жизни. Первое воспоминание Кейла, связанное с этим домом — это солнечный свет, бьющий в глаза и густой восхитительный аромат еды, наполняющий ноздри. Он тогда даже еще проснулся, даже не осознал где он и что он, но первая ассоциация уже сложилась. Тепло и еда. Даже смешно, что подобные слова относятся к Столице — темной, с ее серым низким небом, дождями и стильной насыщенной мрачностью. Люди говорят «в Столице даже солнце встает на западе», потому что этот город, полный электричества, театров, закрытых элитных клубов, борделей, игорных и притонов, в самых третьесортных из которых вечно ошивается всякий низкосоциальный сброд, способен подкинуть твою жизнь как монетку, уронить на холодный камень смердящих подворотен и как подарить несметные богатства, так и опустить еще глубже — гораздо глубже второго дна. Кейл подхватывает с низкой столешницы яблоко (в покоях как назло кончились), и, кинув одно Хану, идет дальше, в оружейную. Оружейная должна быть в любом мало-мальски уважающем себя доме высоких людей, как любят обзывать в народе аристократов. Она, подобно библиотеке, выполняет функцию статусную — скажи, сколько у тебя оружия, и я скажу тебе, кто ты, как тебя зовут, сколько у тебя денег и как сильно твое влияние. В столичном особняке Черепахового дома оружейная ошеломляет размерами и представленным ассортиментом. От давно вышедших из моды пистолей до новейших разработок Мастеров Дара и Оружия — начищенные хромированные бока блестят в густом золотом свету на алых бархатных подушках, на обитых темным шелком стенах, на комодах, подставках и стеллажах. Сверкают лезвия кинжалов, дамских, охотничьих, стилетов, сверкают лезвия мечей — им выделена совсем небольшая секция, но выглядит внушительно. Вся оружейная — это концентрация почти бесполезной роскоши и болезненного самолюбования. Даром, что у Кейла есть как минимум два человека, которые способны выжать пользу из этой комнаты. Чхве Хан проходится вдоль рядов револьверов. Примеряет один за другим, прокручивая барабаны, щелкая курком (традиционно по закону кодекса Высоких статья сто тринадцать пункт пять дробь семь в оружейной не могут находиться заряженные стволы), что-то одобрительно и восхищенно бормоча. Кейл с хрустом вгрызается в яблоко, чувствуя, как кислый сок течет в рот и мочит губы, ждет, пока Хан наиграется. Он в этом понимает очень мало.  — А Вам не нужно оружие, Кейл-ним? — в который раз спрашивает этот мужчина с лицом юнца.  — У меня есть, — качает головой Кейл и хлопает себя по отвороту пиджака, где надежно спрятан его лучший друг, его надежнейший товарищ, его последний шанс, — тем более, зачем мне оно, когда есть ты? Чхве Хан, услышав привычный ответ, кивает чуть мрачновато и решительно, забирает со стоек пару револьверов.  — Вы идите, Кейл-ним, я догоню, — говорит он. Кейл кивает и разворачивается на каблуках своих до блеска начищенных туфель, выходя в холл. Каблуки его отбивают по начищенному до блеска мрамору четкий чеканный ритм, и он идет к выходу, на ходу вытаскивая из кармана брюк портсигар. У выхода его ждет Ганс, подавая пальто с вышколенностью безупречного дворецкого и улыбкой юного мальчишки, и, облачившись в черную шерсть, Кейл выходит в холод осенней Столицы. Пар вырывается изо рта дымом скорых поездов, отходящих каждый час с перрона Уэлтон-кросса, увозя из столицы разбитые надежды, горе и усталость, привозя в нее трепещущие восторженные сердца, мечты и фантазии. Верно говорят — у богов нет столько масок, как у Столицы. С одной стороны она, блистающая фасадами роскошных зданий, широкими проспектами, джазовыми новинками, партитурами, драматургией и драгоценными камнями на каждой шее, завлекает манящим запахом денег и изысканной еды, с другой, смердящая канализациями зловонных переулков, опиумным желтым дымом притонов, жаром расплавленного в ложке сахарного порошка, скатывающимися белилами на лице шлюх, отталкивает и отвергает. Равные законы. Равные права всех разумных рас. Прогресс, несущийся как сошедший с рельс поезд, культура, наука, набирающая сила магическая составляющая. Автомобили на проспектах, ведьмы на метлах, цеппелины в портах воздушного королевского порта. Безудержная машина капитализма, перемалывающая жерновами маленьких ничтожных людей. Все это — Столица. Все это — мир, где живет Кейл Хенитьюз, старшый сын дома Хенитьюз, глава Черепахового дома, скрытого в густой тени законов, сокрытого от глаз геральдических ищеек, спрятанного в вязи кровавых действий. Разумеется, с полного негласного одобрения короны. Хан выходит, когда ко входу подгоняют автомобиль. Сияет черными глазами даже в неясной тьме города, быстро открывает дверцу заднего сидения, и Кейл усаживается внутрь, сразу же открывая окна и закуривая.  — На Парадную площадь? — деловито интересуется он, занимая место водителя.  — Во дворец, — соглашается Кейл. Начищенный хрусталь играет золотом огней, огромные окна — отражениями, — белоснежный мрамор — темными прожилками, — и играет оркестр, и вьются плющи по высоким колоннам, по перилам витых лестниц. Вьются лакеи меж разодетых в пух и прах гостей. Мужчины в смокингах, дамы в роскошных платьях по последней моде и костюмах, способных по дороговизне сравниться с годовым бюджетом небольшого королевства, — смешение всех рас, народов и фракций. Королевский прием. Кейл кивает лакею, скидывает пальто легким изящным движением и делает шаг в мир блистательной роскоши, масок и лжи. Чхве Хан зайдет позже — вместе им нежелательно светиться, потому что дом Хенитьюз маленький, богатый и абсолютно нейтральный политически, предпочитающий лишь официальные регламентированные приемы без перевеса в сторону какого-либо из принцев. Вскоре Кейл, конечно, разрушит этот образ, но «вскоре» не значит «сейчас». Поэтому он в одиночку проходит в зал, кивая неблизким знакомым в знак приветствия, цепляет с ближайшего подноса бокал игристого и проходится по зале, вглядываясь. Глава дома Гуэрра складывает пальцы на шелковых лацканах смокинга в кольцо, и Кейл едва заметно кивает. Наследный принц Альберу в ворохе сестер и братьев чуть ведет бровью, поджимает губы. Розалин, не изменяющая своему эпатажному не по времени стилю, трет перстень пальцами, обтянутыми бархатом перчаток, стоящий рядом с ней Чхве Хан прикрывает глаза. Глава Черепахового дома по очереди встречается глазами с каждым вовлеченным в масштабные игры, делая вид, что скитается в толпе, а потом отходит в доступный ему круг общения.  — Вы не понимаете, Гилберт, — убежденно говорит дочь дома Убарр, Амиру Убарр, — вся прелесть северных композиторов в их совершенно аскетичной музыкальной позиции. Лицо ее миловидное выражает азарт, но азарт радостный.  — Однако восточные мотивы, которые привносит маэстро Престон ничем не хуже, моя дорогая Амиру, — отвечает ей старший сын дома Четтер, — но я все еще настаиваю на позиции, что сравнивать северных и восточных композиторов все равно, что выбирать между могорийскими и карийскими специями.  — Я, безусловно, соглашусь, однако, позвольте… — Амиру вскидывает брови в приятном жесте удивления, — молодой мастер дома Хенитьюз.  — Доброго вечера, господа, — здоровается Кейл, склоняя голову, — леди Убарр, лорд Четтер. Леди Убарр сегодня предпочла строгий костюм наподобие смокинга, разве что только оттенка жженной карамели, с кружевным жабо вместо бабочки и вязью крупных камней на лацканах, волосы забрала шелковой лентой с павлиньим пером и впечатление производила очень приятное и взрослое.  — Лорд Хенитьюз, — улыбается Гилберт, протягивая руку. Кейл пожимает ее в ответ, целует тыльную сторону ладони Амиру, не касаясь губами шелка коротких перчаток.  — Знаете, Кейл, — говорит леди Убарр, — у нас с дорогим Гилбертом развязался крайне интересный спор о музыкальных вкусах.  — О них не спорят, леди, — улыбается вежливо Кейл, — только рассказывают. Амиру на секунду замирает, а потом смеется тихим перезвоном колокольчиков.  — Действительно, — кивает она, — однако если два человека друг друга не слышат в своих изъяснениях, нет никакой возможности завязать разговор. А ведь грамотный спор занятие крайне увлекательное. Кейл щурится.  — Прошу прощения, я редко участвую в них, предпочитая позицию исключительного слушателя, — с сожалением говорит он, поднимая ладони вверх, — и я с удовольствием послушаю ваш. Гилберт качает головой.  — Тема себя исчерпала. К слову, разве это не новая композиция Веннера? Слышал, он представил ее только на прошлой неделе, собрав королевской консерватории полный зал на премьере. В воздухе льется спокойная, очень густая и чуть игривая мелодия. Оркестр действительно играл Веннера — одну из самых приятных его работ, на вкус Кейла, остальные казались ему излишне претенциозными. Хотя он давно не вслушивался во что-то.  — Говорили, что «Оплот» выкупил право первым ее представить в своих стенах, — между тем продолжает Амиру, — но, видимо, пустые слухи.  — Видно, глава этого респектабельного игрального дома сейчас жалеет, — Гилберт смотрит в глаза Кейлу.  — Думаю, он уступил Их Высочествам из благородства и чести, — ничуть не смущаясь отвечает тот, — возможно, что-то новое представится в скором времени.  — Новое? — улыбается Амиру, глядя внимательно и цепко. Кейл неопределенно описывает рукой жест в воздухе, улыбаясь.  — Кажется, среди могорийцев появился новый композитор, — он бросает взгляд в окна, где неясной дымкой плывет отражение блистательного Высшего Света, — верно, его дебютная работа зовется «Разрушение устоев». Амиру усмехается жестко. Глаза ее холодно блестят.  — Какое необычное и дерзкое название для новичка, — тянет леди, ведя плечами.  — Все так, милая Амиру, все так. Но это немного неверная трактовка могорийского. Если переводить дословно, то получится что-то вроде «разрушение с основ», — мягко растягивает губы в улыбке Кейл, — говорят, она вызвала большой общественный резонанс. Ведь композитор — женщина с золотыми волосами. Гилберт вздрагивает, когда Амиру остается хладнокровной.  — Какое чудо, что в последнем оплоте гендерного неравенства наконец-то трещат стены. Раньше камни падали в омут, не оставляя кругов на воде. Кейл смеется, допивает шампанское длинным глотком. Дергает уголком губ, чуть приподнимает брови. Со стороны кажется, что трое юных отпрысков не очень влиятельных домов приятно общаются, не принятые ни в один более высокий круг, и что два лорда борются за внимание милой леди, право слово, чудесная и безопасная картина на любом светском рауте.  — В этот раз по водной глади пойдут не круги. Водовороты, — обещает Кейл, — множество. Тут маска падает уже с Амиру. Она чуть расширяет глаза, и видно, как алчно блестят ее зрачки.  — Это потрясающе и пугающе, — только и отвечает леди, скалясь в улыбке почти счастливой. Кейл перекидывается еще парой слов и, извинившись, уходит на террасу покурить. Ветер осенний лижет кожу холодом и стылостью, да и тянет в воздухе влагой ступающих по городу дождей, и капли срываются с тяжелых низких туч подобно жемчугу с юбок богатой капризной дамы. Осенью в Столице всегда пахнет сладостью и едва уловимо — мертвечиной. Прелые листья расстилаются под ногами разноцветным, вымокшим в грязных лужах ковром, деревья теряют жизнь, оголяя черные искривленные ветки и гроздья жмущихся друг к другу воронов, стынет в воздухе вечно-унылый лиловый, вечно-скорбный желтый и вечно-молчаливый серый. Осенью в Столице люди греются вином, огнем и чужим телом, чтобы чувствовать жизнь в своем. Кейл, помимо всего этого, греется еще и пламенем разгорающейся революции в Могору.