Пойми меня через стихи

Вопрос повис в минутной тишине. Мария опешила от столь внезапного упоминания имени поэтессы, чьё стихотворение она адресовала Лауре. И поняв, что это действительно не просто стечение обстоятельств, Третьякова решила принять правила игры. Она с самого начала имела решительный настрой, но страх быть отвергнутой не давал ей дышать полной грудью. Теперь, когда Мария пришла к выводу, что ей нечего терять, она продолжила разговор с уверенной улыбкой на лице. -Люблю, считаю Цветаеву самым чутким и нежным поэтом серебряного века, - неторопливо проговорила Третьякова. – «Коль гореть, так уж гореть сгорая» - это, несомненно, про неё. Мария прошлась до балконной двери и села в кресло, стоящее неподалёку от кровати. -А какое её стихотворение ваше любимое? Хотя нет, не говорите, я угадаю… Что-то на подобии: «Мне нравится, что вы больны не мной, Мне нравится, что я больна не вами…»? Лаура заметила изменения в её поведении, но до того, как она успела что-то сказать, снова раздался голос Марии. -Вы, кажется, просили меня помочь, - она указала на платье, немного слетевшее с плеч. Мария грациозно поднялась со своего места и подошла впритык к Лауре, которая стояла неподвижно и чего-то ждала. Не сдержавшись, она на считанные секунды опустила взгляд на приоткрытые губы -Повернитесь, - хриплым голосом приказала Третьякова. Лицо её осталось почти неизменным – это, наверное, один из самых полезных навыков, которому учат леди. Всё то время, пока Мария говорила о поэтессе, Лаура пыталась запомнить каждую её черту и изгиб, она делала это хоть и неосознанно, но досконально. Не понятно каким образом выбившаяся из идеальной причёски прядь обрамляла её фарфорового цвета лицо, чёрные стрелки вместе с густыми ресницами подчёркивали и без того выразительные карие глаза, а губы, окрашенные в пастельно-розовый оттенок, неоднократно терпели задумчивые покусывания. Этот портрет на веки отпечатался в памяти у Лукиной. Когда наконец-то до Лауры дошли слова Марии, она лишь сглотнула и посмотрела на неё с плохо скрываемым желанием. Развернувшись, она ощутила на своей спине лёгкие прикосновения вдоль позвоночника, которые стали причиной резкого вздоха. Она закрыла глаза, стараясь сосредоточиться и не реагировать так бурно на нежные руки Третьяковой. И снова раздался стук в дверь, только в этот раз он был очень не вовремя. -Мария Владимировна, Лаура Альбертовна, ждём вас внизу, - сквозь пелену Мария услышала голос гримёра. Быстро застегнув молнию, она отошла от Лукиной на безопасное расстояние. -Всё, теперь мы можем идти, - фальшиво бодрым голосом проговорила Третьякова. -Да, конечно…- только глядя на удаляющуюся спину Маши, Лаура начала осознавать всю серьёзность ситуации. Она поймала себя на мысли, что готова была отдать всё ради того, чтобы прикосновения никогда не закончились. «И к чему, ты думаешь, это приведёт? К чему был весь этот цирк?! У тебя есть семья, Лукина, опомнись!». Я бы сказала, что умные мысли преследуют её, но иногда она действительно намного быстрее них. Но работа не ждёт, поэтому Лаура поплелась на первый этаж. Последующие события дня не были такими красочными, как утренние, даже взглядов, которые обычно наполняли теплом сердце Лауры, не было. После съёмок Мария пыталась начать разговор с Лукиной, но отвечала та односложно, а позже вовсе удалилась в комнату, списав всё на усталость.

***

Дни перетекали в недели, а общение между Марией и Лаурой сократилось до обсуждения девочек, и притом только в компании Мари Буше. Лукина пыталась абстрагироваться от любых мыслей о Маше, что, к слову, получалось не очень успешно, потому что во время их «молчанки», занимаясь глубоким самоанализом, она докопалась до того, что ей не прельщало. Мария же первое время не находила себе места, встречаясь с холодом со стороны Лауры, но, как говорится, ничто не вечно. Она просто впала в апатию, которая стала её спасительным кругом в океане равнодушия. Не было ни желания есть, ни общаться, ни уж тем более работать, даже читать не было никакого желания. Жизнь в мгновение ока превратилась в утомительную рутину: просыпаешь, принимаешь душ, идёшь на работу, ешь, чтобы не упасть в обморок, возвращаешься домой, потому что нет желания находится на работе больше положенного, опять моешься и ложишься спать. Беспокойства родных и друзей ни капли не тревожили сердце Марии, трудно было понять, есть ли вообще что-то, способное обратно вдохнуть жизнь в Третьякову. Осень постепенно входила в свои владения, отражая гниющим обликом состояние души Марии. Новая неделя в «Школе Леди», новые испытания и абсолютно неузнаваемый заместитель директора. -Доброе утро, Мария Владимировна! - Третьякова шла к кабинету, как обычно, натянув улыбку и отвечая на приветствия. Видимо, этот день был запланирован быть убогим, так как с самого его начала Мария забыла дома сигареты, чуть не врезалась в какого-то деграданта по дороге на работу, а теперь ещё и столкнулась с Лукиной. -Здравствуйте, Мария Влад…, - Лаура прервалась, увидев её бездушный взгляд, смотревший не то что в упор, а как будто насквозь. -Доброе утро, Лаура Альбертовна, - не обращая внимания на обеспокоенный вид Лукиной, она улыбнулась и пошла дальше. Но у Лауры были другие планы на Марию, поэтому она перехватила её запястье и развернула к себе лицом. -Постой, Маш. Можешь поговорить со мной, пожалуйста? – она не могла не заметить, как сильно за последнее время изменилась Мария, и не могла перестать винить себя за это. -Да, конечно. Девочки опять что-то натворили? – покосившись на руку Лукиной, ответила Третьякова. -Нет, я бы хотела поговорить о тебе, зайдёшь в мой кабинет? -Сейчас, только повешу пальто и приду, - она замешкалась, вспомнив, что произошло после того, как она последний раз была у Лукиной. Собрав последние силы в кулак, она подошла к двери и постучалась. «Ты справишься, безусловно, ты справишься! Это всего лишь обычный разговор. Ты уже проходила через это с родственниками, так что просто повтори ту же заученную мантру для неё» -Проходи, - Лаура жестом руки пригласила её сесть в кресло, которое, как и прежде, стояло у двери, выходящей на балкон. -Я, правда, очень сильно беспокоюсь о тебе. Даже не буду спрашивать, как ты или твои дела, потому что видно без слов. Когда ты последний раз ела, Маш? – Лаура с трудом сдерживала накатившие слёзы, смотря на исхудавшее лицо с тёмными кругами под глазами, которые консилер не мог уже скрыть. -Спасибо за заботу, со мной всё в порядке, я устаю на р… -Боже, Маша, перестань нести эту чушь. Не верю ни единому твоему слову. Можешь оставить эти пустые отговорки для кого-либо ещё, но не для меня! – Лаура уже не могла сдерживать слез, поэтому перешла на привычное отчитывание, что отрезвило Марию, и вызвало резкую реакцию с её стороны. -Я ещё раз повторюсь. Я в порядке и не хочу об этом говорить. У меня есть дела посущественнее обсуждения моей личной жизни, - гневный тон Третьяковой пришёлся, будто обухом по голове. Лаура незамедлительно отвернулась к окну, чтобы смахнуть наступившие слёзы. – Прошу прощения, но я всё же пойду. -Ты была не права. У меня другое любимое стихотворение, - не поворачиваясь, тихим голосом сказала Лаура. -Что? Вы о чём вообще? -Вы как-то делали предположение о моём фаворите среди стихотворений Цветаевой. Так вот, вы ошиблись. -И какое Ваше любимое? -«Ты проходишь своею дорогою…», - она развернулась лицом к Третьяковой, ища в её взгляде какой-то отклик. -До свидания, Лаура Альбертовна, - единственное, что сказала Мария, закрывая за собой дверь. Оставив Лауру в кабинете, она шла к своей комнате, хаотично перебирая в голове произведения поэтессы. Она никак не могла вспомнить содержание того стихотворения, поэтому сразу взялась за сборник. «Если мне не изменяет память, это стихотворение к Парнок…из цикла «Подруга». Допустим так, но зачем она об этом напомнила?» Найдя нужную странницу, Мария начала читать:

«Ты проходишь своей дорогою, И руки твоей я не трогаю, Но тоска во мне — слишком вечная, Чтоб была ты мне — первой встречною. Сердце сразу сказало: «Милая!» Всё тебе — наугад — простила я, Ничего не знав — даже имени! О люби меня, о люби меня! Вижу я по губам — извилиной, По надменности их усиленной, По тяжелым надбровным выступам: Это сердце берется — приступом…»

Она отложила книгу в сторону в полной растерянности. Впервые за долгое время на её лице появились настоящие эмоции. Её душили слёзы то ли от горя, то ли от счастья, она сама не имела ни малейшего понятия отчего. Ей было абсолютно наплевать, и только губы размыкались в еле слышном бормотании.