Твердь слезами и кровью политая.

24 октября 1795

Варшава

       Тоска. Именно от неё сейчас хочется избавиться. Она мешает нормально существовать. Медленно и долго она, словно червь, разгрызает его изнутри. Разрывает перед собой плоть, которая мешает найти выход. А что если, он узнает, что конца его путешествиям не будет? Это просто так не закончится. Всё.        Да и… Признаться, самому обладателю этих мерзких чувств не по душе это состояние. Уже больше с десятка лун, его состояние только ухудшается. Раз за разом.        А с чего всё началось?        Всё началось с второго раздела Речи Посполитой. С Оккупации оставшейся территории Речи Посполитой русскими войсками.        Эти действия не понравились народу от слова совсем. Многие возмущались и требовали, чтобы это прекратилось. Вот тогда-то народ решил восстать.        Тадеуш Костюшко, Антоний Мадалинский, Якуб Ясинский, Ян Генрик, Домбровский. Эти командующие лица были известны обширному кругу людей, как возглавляющие своеобразное восстание.        Быть побеждённым — быть свергнутым с мировой арены. Вычеркнутым с судьб знакомых тебе людей. Начать ценить то, что уже больше не сможешь сделать. Наблюдать и держаться, оставаться таким как он. Те, кто будут не забывать и помнить, лишь усмехнутся, тепло вспомнят былые времена и встречи с тем человеком. Постоят так несколько минут и опять начнут заниматься тем, что не закончили из-за нахлынувших воспоминаний.

«Может, всё ни так плохо?»

      Вновь и вновь эта смутная мысль пролетала в его голове подобно свирепой вьюге. Кружила и закручивала, запутывала и выворачивала наизнанку, забирая с собой все оставшиеся осколки здравого рассудка. Мешала более-менее разумно мыслить. После десятикратного повторения она отстаёт и отпадает, отдаляясь от него, покидая, но не навсегда.       Он не чувствует. Чувства сейчас скорее просто отключились и перестали работать.

«Надолго ли это?»

       Скорее всего надолго, ведь такие чувства это серьёзные показатели проблем. Больших проблем.

«Неужели?»

       В последнее мгновение перед, казалось бы, концом, сильный удар головой о бетонный пол приводит в хоть какое-то осознание происходящего.Тело с лёгким звоном ударяется о поверхность. Жгучая и невыносимая боль «разливается» по всему телу. Обжигая и поражая все больше с каждым мгновением. С каждой секундой усиливается и заставляет сорваться с обветренных губ тихое хрипение длинною в несколько секунд. После узнику удаётся унюхать такой запах, от которого все внутренние органы выворачивает наизнанку. И приступают лёгкие рвотные позывы.

***

       Лёгкой походкой по широким коридорам идёт немец, светя своей улыбкой некоторым проходящим мимо. Не понятно одно, он лыбится своим мыслям и достижениям или этим людям? Очевидно же! Себе и только себе.        После нескольких и недолгих поворотов он останавливается перед высокой дубовой дверью и смахивает с себя улыбку. В миг становясь тем, кто уж точно не улыбался секундами ранее.        Легко ему поддаётся дверь и с тихим звуком впускает немца в небольшую комнату с высокими окнами и большим тёмно-дубовым покрытым лаком столом.        Две персоны, что стояли там ранее оборачиваются и выжидают хоть словечка от новоприбывшего. Первым не выдерживает высокий и широкоплечий блондин, размеренно начиная разговор черноволосому:        — Доброго дня, Пруссия. Чего же вы не пришли к нам раньше? — брови не произвольно взлетают вверх. — Мы с Габсбургской монархией кое-что уже успели обсудить.       — Не думаю, что сейчас необходимо обсуждать такие ненужные темы. — Пруссия опёрся двумя кулаками о стол. — Нужно подумать, что с ним делать.        Оживился русый парень напротив него: — Его территория уже поделена и всё подписано. Осталось только додумать, что с ним делать. — он почесал бороду. — При разделах страны не умирают, а остаются жить. — последовала небольшая пауза. — Кто возьмёт его себе?       Первым оживился немец: — Ну я не могу. У меня всё-таки наследники и времени нет, а работы только больше. И тем более у меня сейчас нет постоянного места жительства. Я отпадаю однозначно. — После его слов со стороны русского послышался тяжёлый выдох.        — Отпадаю и я по тем же критериям. — Он приподнимает на уровне головы две руки расстопырив пальцы. — Остаёшься только ты. — С последних слов он головой указал в сторону русского. Смотря на его так невинно, как только это возможно.        Последовала долгая и напряжённая пауза. После нескольких минут, давящей на уши тишины, прикрывая глаза, на выдохе он произносит:        — Хорошо…