Твердь слезами и кровью политая.

             Сознаюсь, да, я убил много человек… Они были самых разных национальностей, взглядов и религий, но все одинаково полегли под моими руками. Объединяло убитых одно — все смотрели мне в глаза, перед кончиной. Даже самый доблестный воин в бою, даже самая хрупкая девочка верили в чудо, смотрели так, как никогда раньше. Им хотелось жить! Может кто-то не поверит, но, клянусь, я видел это волшебное желание к жизни у всех и каждого, в независимости от того, кем человек являлся. Тот самый храбрый воин из войска, готовый пожертвовать собой, тоже не хочет умирать, ведь после сражения жизни людей продолжаться, а его — нет.        Как бы то ни было, чужую кровь я проливал не раз и руки уже никогда не отмою от смерти.        Другому бы было страшно жить с таким грузом на душе, но я легко справляюсь. Даже сейчас я отлично понимаю, что никогда подобными мыслями себя не пугал, а лишь пожимал плечами, мол, такова жизнь наша не простая.        Ведь за каждым мудрым и храбрым правителем стоят сотни, а то и тысячи мёртвых душ, что множеством костей висят на душе и давят, давят, давят пока не удушат своего обладателя окончательно.        Но убить всех, кого хотел, не получилось, потому что есть один…ведь он даже не человек, а страна. Я мог прикончить его в любой момент, а шансов для этого было неизвестно сколько, но не сделал этого. Иногда, конечно, лишить жизни пленника хотелось особо остро, однако перед самым моментом кончины я отступал. Перед глазами пролетала жизнь, но не своя, а пленника. Виделось перед глазами как с самого начала существования он был один. Во многих воинах, сражениях, конфликтах государство был один и на это обычно все не обращали внимания, а сейчас я по-настоящему понимаю, что одиночество — это и есть вся причина бесконечных метаний в сознании моего пленника. Всё началось давно, конечно, позже «Золотого века»¹ и тяжёлой войны с Русским Царством за Прибалтику, но середина XVII века оказалась для Речи Посполитой катастрофической. Так, вначале на Украине вспыхнуло национально-освободительное восстание под предводительством Богдана Хмельницкого, а после несколько сражений где государство потерпел поражения. По окончанию Переяславской рады началась очередная русско-польская война и война со Швецией.        Убийственная война со Швецией на стороне России превратила территорию Речи Посполитой в арену боевых действий, что вызвало разорение населения и экономическое ослабление страны.        Через некоторое время один русский посол пригрозил сейму западного государства российскими войсками в Варшаве, конечно, тот испугался и подписал невыгодные для страны законы, из-за которых Речь Посполитая фактически превратилась в протекторат Российской империи.        В то время я почувствовал себя настоящим правителем самого могущественного государства. Наверное, это то чувство, которое мне с самого детства отчаянно прививал отец. Конечно, эти уроки не прошли даром и чувство патриотизма и самоуверенности осели в голове окончательно.        Речь Посполитая же в то время был совсем не доволен этим действом и на всех заседаниях лишь со вздёрнутым носом смотрел на меня с презрением, а я глядел и смеялся с того, сколько гордости в нём заложила природа. Я даже и представить не могу, как от этой новости Посполитому душило горло от ненависти, ведь тогда он стал моей зависимой территорией, а это значило, что я взял верх над ним, чего слишком зазнавшееся государство ну никак не мог себе позволить.        Дальше — больше. В Речь Посполитую произошло большое влияние иностранных держав в её внутренние дела, что, как не странно, не встретило сильного сопротивления от правительства. Хотя самому государству это очень не нравилось, но он как миленький ходил по струнке других представителей политической арены.        Лишь в правление последнего короля Станислава Понятовского были проведены масштабные реформы, кардинально изменившие государственный строй Речи Посполитой и увенчавшиеся принятием Конституции в 1791 году. Тогда-то государство на время поднялся в глазах остальных и даже возобновил некоторые связи с союзниками, всё ещё находясь под моим контролем, но это не смогло его остановить. Речь Посполитая уже начинал становиться на ноги, пока его не добили сокрушительные три раздела.        Так к чему это я? Во время всех этих событий нынешний пленник всегда был один, даже тогда, когда быть в одиночестве невозможно, он смог. Смог прожить и испытать все аспекты жизни в союзе только с самим собой, ведь даже сейм часто предавал своё государство. С самым последним королём у Посполитого, как ни странно, отношения не сложились. Такая вот он личность, которая любит поругаться и вывести человека на коня. Но убрать с престола Понятовского чисто из-за личной неприязни Речь не мог, так как правителем тот был мудрым и справедливым, хоть и быстро отрёкшимся от правления, когда дела государства пошли к худшему исходу.        Наверное, пленник сейчас размышлял о том, что жизнь его идёт к неминуемому закату, но я отгоняю от себя эти мысли. Мне надоели вечные смерти. Одни только Романовы мрут как мухи и каждый считает, что прожил достойную и счастливую жизнь, но это разве так? Неужели для монархов лучшая жизнь — это жизнь на троне с рождения? Может, кому-то и нравится быть у власти 40, а то и все 70 лет, но не всем же. Не может же быть вся династия как под копирку! Должен же быть хоть один династиец, которому плевать на свою аристократическую кровь. Чувство такое, что Романовы не меняются. Они все как один надевают парадные вещи на именины, добиваются более бледного цвета кожи, женятся на немках и учат своих наследников французскому языку.        Я устал от смерти, от бесконечных сражений, от чувства, что Речь Посполитая существовал как государство 226 лет и за всё это время не обрёл ни любовь, ни наследника, ни друзей, а только нажив себе врагов в лице почти всей Европы…        Да я тоже не имею семьи, но у меня куча союзников с которыми у меня дружеские отношения. Мы часто собираемся вместе с Италией или Францией, Великобританией. Ещё у меня хорошие отношения с парламентом, и как бы я не любил своих императоров и императриц мне всегда было приятно с ними общаться. Вот смотрю на Петра ||| и замечаю, что он унаследовал несколько черт от дедушки своего, Петра |, и даже манеры разговора схожи, однако они даже не жили в одно время, ведь дедушка умер на три года раньше рождения внука. В такие моменты возникает странное чувство дежавю, ибо смотришь на человека и осознаёшь, что общался с его дальними родственниками от которых только имя и осталось.        Я совсем не хочу, чтобы Речь Посполитая уходил. Не знаю, к чему это вообще, но просто не хочу. Вот и всё.

***

Я почему-то вспоминаю детство…

       Сейчас самый сложный период в моей долгой жизни. Я совсем потерял надежду на вообще какое-либо будущее, а потому прошу и молю всех верхних сил, чтоб прожить ещё чуть больше недели. Я очень хочу жить, хоть и моё существование в мире совершенно бессмысленно. Моё тело исчерпало все свои жизненные силы.

На чуть-чуть, на полчаса.

       Тогда, несколько столетий назад я был центром мира не только для родителей, но и для народа. Продолжатель рода и единственный наследник польских, литовских, белорусских и украинских земель.

В старый дом войти, согреться

       Меня любили люди в первые годы моего правления! Новый, чистый, как белый лист правитель, у которого нет крови на руках. Конечно, первые воины не заставили себя долго ждать и я, не имея личных побед, ринулся в бой.

И послушать голоса.

       Сегодня уже двенадцатое декабря. С последней встречи прошло больше недели, а Российская империя, так и не явился. В этой комнате, которая находилась в одном из закоулков гостевого крыла я пробыл всё это время. У меня не было возможности и желания куда-либо выходить, ведь чёрт его знает, что там в коридорах. Жить-то все равно хочется.        Только не стоит думать, что я сутками глядел в потолок и на окна! Я честно думал обо всём, правда.

***

       Это было зимнее утро. Как раз одно из тех, когда небо скрылось серыми облаками, когда деревья бережно держали снег на своих ветвях, когда ветер успокоил все вьюги, когда на улице не было ни единой души.        Гармонию этого места нарушал лишь Речь Посполитая. Как он считал, его персона смотрелась очень неоднозначно в русском дворце, а потому не верил в то, что сейчас происходило.        За всю его жизнь он обрёл тысячи врагов, начиная от государств, заканчивая мелкими помещиками. Всегда наживался на конфликт, язвил и делал всё назло.        Речь Посполитая прекрасно понимал, что к концу жизни его накроет карма, которая вернётся словно бумеранг от всех озлобленных, но этого не случилось. Не случилось долгой и мучительной смерти от рук врагов, не было того ужасного конца, который предвещали ему все до единого. Да, его Родину разделили на куски, как торт, народ раскидали на разные национальности так, что вчерашние белорусы теперь русские, а поляки уже немцы, но память о нём осталась. Запомнить его должны как великого правителя, что поднял государство на вершину мирового господства и сдержал клятву родителей вознести славян среди населения земли.        Из далёких раздумий Речь Посполитую вывели шаги. Шаги, которые он не с какими другими не спутает, которые никогда в жизни их не забудет. Лакированные туфли опускались на деревянный пол, громко цокая и всё приближаясь к двери, за которой сидел притихший Посполитый.        Бывшее государство с замиранием сердца слушает, как звук шагов становиться всё громче, а потом и вовсе затихает, как будто их обладатель остановился перед дверью в комнату.        Гость услужливо ждёт пару секунд и нажимает на ручку, отворяя тяжёлую дверь и показываясь в проходе.        Речь Посполитая не мог поверить своим глазам, увидев империю в чёртом тёплом сюртуке и длинных бруках. Он-то думал, что русский заядлый любитель классики — красные или чёрные мундиры с множеством наград на левой стороне груди, а тут вон оно что! — Соответствуешь новой моде? — С едкой ухмылкой проговаривает пленник и оглядывает вошедшего с головы до ног. И вправду, на нём так же были надеты белоснежные перчатки, которые только начала носить знать. — Я пришёл договориться. — Строго говорит Российская империя, сводит светлые брови к переносице, отходя от двери и садясь на стул. — Иронично, что ты хочешь поговорить, ведь оглядываясь на прошедшие войны, иной вывод навязывается сам с собой.— Ехидно подмечает Речь Посполитая, ведь он не обязан общаться с империей уважительно? Русский, в отличие от него, находиться здесь на самом, что ни на есть, добровольном основании, в отличие от него самого. — Я пришёл не за конфликтом, Речь Посполитая. — Властный голос и его полное имя отрезвляют не хуже ледяной воды, но сдаваться пленник не намерен. Он всё ещё жаждет мести за все злодеяния Российской империи, хоть осуществить мечты касаемо этого не получится, но словесно нервы врагу попортить ещё можно.        Теперь Речи Посполитой даже интересно, о чём таком пришёл договориться русский. Может, где-то в закоулках сознания пленник понимал, что по его душу пришли не просто так, но он отчаянно отталкивал эти мысли, не давая им даже промелькнуть. Сейчас не хотелось исполняться чьи-либо просьбы, пусть даже они будут русского, ещё не хотелось, если честно, жить.        В последние зимние дни тоска шептала в уши и маячила перед глазами своим невидимым обликом, который был уж очень знаком Речи Посполитой. Она давила на голову и закрадывалась в самые дальние закоулки сознания, терроризируя разум и оставляя тяжёлый осадок на душе, которая и до этого была не особо-то лёгкой. — Интересно, что же щёлкнуло в твоей голове, раз ты пришёл не за войной. — Пленнику не составило труда буквально выплюнуть эти слова в лицо Российской империи. И, увидя как налились кровью глаза собеседника, Речь насмешливо продолжил. — Насколько я помню, великий русский народ не часто стремиться к миру во всём мире. — Ему откровенно нравилось злить русского, который не мог противостоять Посполитому и, в силу своей беспомощности, пока что отмалчивался. — В таком случае я просто обязан выслушать тебя. Уж, эта возможность точно даётся раз в жизни. — Ты не в том положении, чтобы язвить. — Русский подбирается к врагу так, что между ними остаётся несколько жалких десятков сантиметров, и даже они не останавливают пленника от усмешки, но каким бы смелым сейчас он не казался, его пробирает на дрожь в спине и коленях. В русском нет напущенной строгости, а есть лишь настоящая ярость, которой так добивался Речь Посполитая. Только в ожидании страшного гнева от собеседника, Посполитый получает ледяное спокойствие, которое нарушается пульсирующей венкой империи. — Может, я сам буду решать в каком я положении? — Снова нападает пленник и уже становится менее смелым, так как обычно на этом этапе спора остальные сдавались и, находясь на краю нервного срыва, посылали его куда по дальше и уходили, оставляя Речь Посполитую на едине с собой. Видимо, русский прознал эту тактику и решил в кои-то веки оставить за собой титул победителя в разногласии.        На очередную колкость империя сунет руку в карман и благополучно достаёт несколько листов, что были исписаны от начала и до конца. Так же пленник замечает некоторые грязные подписи и страшится ещё больше, так как узнаёт среди них подписи главных виновников его разделов — Пруссии, Австрии и самой Российской империей, который оказался более благосклонным, нежели двое других.        Речь Посполитая легко узнал «Петербургскую конвенцию»², как только русский протянул ему эти бумаги. Конвенцию подписал Понятовский в Гродно, предав своё государство. — Согласно этому документу, — Российская империя ткнул пальцем на свою подпись в конвенции и пристально посмотрел на собеседника. — Я имею полное право решать в каком ты положении. — Но не увидя и капли испуга на его лице русский пошёл на крайние меры. — Как ты не понимаешь, что сейчас ты, целиком и полностью, находишься в моей власти. — Лицо Речи Посполитой не изменилось и тут, ему стало не до игр. — Я могу убить тебя в любой момент. Стоит мне только захотеть, и твоя голова будет лежать у моих ног. — Это было бы очень любезно с твоей стороны, лишить меня раз и навсегда этих страданий. — Империя опешил от такого заявления и немного замялся, перебирая пальцы. Посполитый же не подал ввиду, что заметил резкую смену настроения империи. — Не вижу в этом ничего плохого, лишь хорошее. Я вновь увижу своих родителей и друзей. Если хочешь, могу передать что-нибудь Русскому царству. — Речь совершенно спокойно говорил такие вещи, ведь смерти он перестал бояться давно, и она казалась чем-то обыденным, чем-то тем, что произойдёт с каждым, не зависимо от состояния и чина. — Государства живут после раздела, да, но не так долго, как хотелось бы.        В этот момент Российскую империю будто ударили под тых, задев при этом все болючие места. Как он сам до этого не догадался? Посполитый не проживёт и двух-трёх десятков лет. Русскому захотелось выть от тоски, как только пришла мысль о том, что однажды наступит день, когда Речи не станет, а он увековечит его в земле. Душу начали грызть волки при самом упоминании о будущей смерти даже не себя, а вражеского государства. — Да, наступит тот день, когда ты переживёшь меня, Российская империя. — Вернулся к своей привычной интонации Посполитый, заметив ужасную тоску в глазах русского, при упоминании смерти. — Ты уничтожал целые народы! Что же поменялось? — Бывшее государство воскликнул, поднимаясь с места и начиная расхаживать по комнате. — Неужели убивать несчастных деток для тебя как пустой звук, а прикончить ненавистного врага, который жизнь явно не слаще сделал, для тебя сложно? — Речь иронично вскинул брови и уставился и русского, требуя ответа. — Мне кажется, мы говорили о другом. — Империя парирует фактом, переводя тему. — Да? Мы что-то не успели обсудить или ты хочешь добавить? — Он вновь ловко увиливает от ответа и буравит взглядом собеседника. Тот же стал значительно спокойное, если вспоминать его недавние состояние. — Скажи честно, почему ты не убил меня? Ты мог спокойно сделать это много раз, но не сделал, так какие верхние силы сдержали тебя?        Ситуация сложилась до ужаса глупая: Речь Посполитая сидел на краю стола и в своей манере рассматривал русского, что находился недалеко от него на деревянном стуле. Империя угрюмо смотрел вниз, перебирая пальцы и всё обдумывая. — Потому что я люблю тебя...