Часть 4
9 декабря 2020 г., 10:39
Следующее утро выдалось тёмным, печальным и холодным, и ещё более мрачным оно показалось потому, что ночью исчезла Рэчел.
Месгрейв разбудил меня раньше обычного, и я вновь остался без нормального завтрака, потому что нам нужно было поскорее присоединиться к Холмсу на берегу пруда, где следы пропавшей горничной обрывались у прибрежной гальки. Холмс выглядел довольно отдохнувшим и вновь был закутан в эту чертовски нелепую шаль, но я был безмерно рад его видеть.
Однако он почти не смотрел на меня. Группа работников только что закончила обшаривать пруд и возвращалась с пустыми руками, но тут от самой воды раздался крик. Мы все бросились туда и увидели, что из воды был вытащен опутанный водорослями холщовый мешок, с которого ручьём стекала вода.
— Что в нём? — спросил я.
— Ничего ценного, — сказал Холмс, разорвав его. Внутри обнаружились ил, песок и грязные куски металла.
— Это мог бросить туда кто угодно и когда угодно, — сказал Месгрейв.
— Нет, это было недавно, иначе мешок сгнил бы в воде. — Холмс был крайне разочарован отсутствием улик, также как и я, надо признать. — Что ж, это объясняет её путь к пруду, но куда она делась потом?
__________________
Мы втроём изучали находку в библиотеке, предварительно промыв её в большой глиняной вазе (несомненно, ваза стоила целого состояния, но Месгрейв нашел её в весьма неприглядном виде в углу своего кабинета. Если бы все мы могли бросаться такими сокровищами!). К сожалению, это ничего не прояснило. Пропал Брайтон, пропала Рэчел, а всё, чем увенчались наши усилия, было лишь кучей ржавого полинявшего металла и нескольких камешков. Месгрейв вслух раздумывал, зачем кому-то надо было бросать этот мусор в озеро. Холмс начал ходить по комнате, что всегда было предвестником того, что ему есть, что сказать. Я внимательно наблюдал за ним. Наконец он объявил, что тут не три тайны, а одна, и ключ ко всем загадкам находится в обряде, которым Брайтон настолько заинтересовался, что ради этого даже рискнул своим положением. Проведя ладонью по затылку — и этот жест в другой раз приковал бы всё моё внимание, но не сейчас, — мой друг ещё раз перечитал текст обряда, и, остановившись, обратился к нам. — Под вязом, — со значением произнёс он. Так обозначился начальный пункт. Месгрейв повел нас к пню, оставшемуся от древнего почтенного вяза, который возвышался над лужайкой, когда он был ещё ребёнком. — Полагаю, вы не сможете мне сказать, какой он был высоты? — спросил Холмс, указывая вверх своей тростью. — Могу, и с лёгкостью. Его высота была шестьдесят четыре фута. Как выяснилось, у Месгрейва был учитель, буквально одержимый тригонометрией. — А скажите мне, Брайтон когда-нибудь задавал вам здесь, на этой лужайке, такой же вопрос? Месгрейв задумался, и через мгновение его глаза блеснули. Он рассказал нам, как однажды он застал Брайтона, прогуливающегося по этой лужайке с сигаретой в руках. Когда он приблизился, Брайтон сказал, что он заключил пари о высоте этого дерева. После того, как Месгрейв сообщил ему, что высота была шестьдесят четыре фута, дворецкий, казалось, удовлетворился этим и ушёл. — Боюсь, я совершено выпустил это из внимания, — сказал нам Месгрейв. Именно в эту минуту я заметил, что Холмс пристально смотрит на какую-то точку прямо над нашими головами. Я повернулся и подошел к нему со спины — возможно, ближе, чем это было нужно — чтобы увидеть, куда направлен его взгляд. Я с удивлением увидел, что там, на вершине флюгера, виднелся железный силуэт дуба, и это было ясно, как день. Меня пронзила мысль: неужели никто из искателей сокровища, о котором говорится в обряде, не замечали его? А вслед за этой мыслью явилась и другая: возможно, кто-то и заметил, и этот кто-то был Брайтон. Если у нас теперь были и вяз, и дуб, то оставалось определить, куда падала тень, если бы вяз не был срублен. Ответ должна была подсказать та же отрасль математики, которая позволила вычислить высоту вяза. Тригонометрия.__________________
Мне до смерти надоело завязывать узлы на этой веревке. В рассказе, опубликованном в «Стрэнде», я предоставил эту задачу Холмсу. Я был рад, что оставил себя за рамками этого повествования, поскольку не хотел, чтобы кто-нибудь знал, что это я, вместо того, чтобы хорошенько расспросить Холмса, продолжал завязывать узлы на веревке чуть ли не в сто футов длиной, даже не спрашивая, зачем это нужно. Господи Иисусе, я ведь мог пометить ее краской или перевязать бечёвкой, для чего мне не понадобилось бы протягивать через петлю веревку длиной в сто футов, отмечая узлом каждый ярд! Вы когда-нибудь пытались завязывать узлы на веревке длиной в сто футов? Имейте в виду: это адское мучение. Сердитый на себя и на Холмса, я всё же позволил ему распоряжаться собой как каким-нибудь из его химических приборов, пока, наконец, мы — Месгрейв, Холмс, я, наша стоярдовая веревка и рыболовная удочка, которую Холмс выбрал из всех удилищ, которые были в доме — не оказались на лужайке возле места, где был старый вяз. И вот теперь стал ясен план Холмса: он измерил длину тени, отбрасываемой удочкой, которая равнялась девяти футам, и, исходя из этого, высчитал, что вяз отбрасывал бы тень длиною девяносто шесть футов в том же направлении. Когда мы растянули на земле эту треклятую веревку на расстояние девяносто шесть футов, то обнаружили в земле небольшую ямку, которая, по утверждению Холмса, была оставлена Брайтоном. Это не доказывало, что Брайтон нашёл сокровища, зато явно свидетельствовало, что он продвигался тем же путём, что и мы. Следуя всем указаниям обряда, мы отсчитали шестьдесят четыре шага и сорок два, потом ещё тридцать шесть, и мы уже почти заканчивали отсчитывать последние двадцать пять шагов, когда внезапно оказались у рва, наполненного водой. Что ещё оставалось делать, как не пробираться водным путём к крошечной двери, которую мы видели в стене прямо напротив нас? Месгрейв взялся за весла, я сел у руля, а Холмс… Холмс, выпрямившись во весь свой высокий рост, стоял на носу, точно Боадицея* в своей колеснице, ведущая воинов на бой с римскими захватчиками. Холмс забрался внутрь, сделал четыре шага и нахмурился. Это никак не могло быть тем местом, которое мы искали. — Не может быть, — сказал Холмс, стукнув тростью по каменному полу. — Нет ли какой ошибки в ваших расчётах? — предположил я. — Это невозможно. Да, справедливо: ведь мы полагались не только на арифметику. Холмс в недоумении разглядывал древние, явно никем еще не потревоженные плиты этой старинной кладовой, и Месгрейв подтвердил, что много лет никто не трогал эти камни. Но меня это не обескуражило. Я перечитал слова обряда, чтобы убедиться, не упущен ли ключ к разгадке, и тут же наткнулся на него. — Холмс! — воскликнул я, переполненный радостью (представьте, насколько мне было досадно отдать честь этой находки Месгрейву в моём рассказе). — Вы забыли «и вниз»! Все мы посмотрели вниз. Там, внизу, как я и написал в рассказе, был подвал, такой же старый, как и дом. А в подвале мы обнаружили захлопнувшийся люк и привязанный к его ручке шарф Брайтона. И там, под этим люком, мы нашли бедного Брайтона, который умер от удушья, что явно читалось по страдальческому выражению его лица, а рядом стоял простой деревянный сундук. Следующее расхождение с моим рассказом состоит в том, что в нём описано, как мы вызвали полицию, чтобы помочь поднять каменную плиту. В действительности нам хватило сил, чтобы сдвинуть плиту, но я решил упомянуть, что там присутствовали официальные представители власти, чтобы вызвать доверие к моему повествованию и внушить читателям, что, обнаружив мертвое тело и древние сокровища, не следует действовать самостоятельно. Хотя в нашем случае не могло быть иначе: Холмс бы ни за что не потерпел, чтобы место преступления, которое он расследовал, было затоптано ногами самоуверенных болванов, особенно, когда у него была возможность сначала изучить всё самому. Лишь после нахождения тела Брайтона к нашему расследованию была привлечена полиция, но и тогда мы адаптировали наши показания так, чтобы избежать упоминания об обряде Месгрейвов. Когда инспектор спросил, что Брайтон делал в заброшенной части дома, Месгрейв ответил: — Инспектор, обязанности дворецкого многочисленны и разнообразны. Я не могу точно ответить на этот вопрос. Я счёл нужным вмешаться: — Кроме того, инспектор, никто бы не услышал его криков о помощи из этой части дома. Было видно, что инспектору все это кажется подозрительным, но он склонен был нам верить до той минуты, пока констебли не вытащили из подвала тело. В эту же минуту, дочь егеря Джанет, последняя подружка Брайтона, закричала: — Рэчел! Это она сделала! Она убила его! Потому она и сбежала! Я чуть не закатил в раздражении глаза, прикрывая лицо рукой, но сдержался. Если мы хотели убедить полицию, что это несчастный случай, и не дать им возможности докопаться до обряда, то такое поведение с моей стороны было бы неразумным. Однако я подумал, что было бы неплохо выяснить, что случилось с Рэчел. Казалось вполне очевидным, что она исчезла. Но почему? Инспектор отправился задать несколько вопросов Дженет, и, похоже, ему не терпелось поговорить и с Рэчел. Тут мне оставалось лишь пожелать ему удачи. Мы с Месгрейвом переглянулись и пошли выяснить, где витают мысли Холмса. «Куда они погружены», точнее было бы сказать. Мы нашли Холмса в подвале: он исследовал место гибели Брайтона и был мрачен. — Должен признать, что пока я разочарован результатами своего исследования. Холмс думал, что, когда найдет место, о котором шла речь в обряде, то сможет раскрыть дело, но пока всё оставалось во тьме, подобно Брайтону, оказавшемуся в этом тёмном каменном мешке в последние минуты своей жизни. Вид у моего друга всё ещё был очень озадаченный, и пока он сидел там, размышляя, как погиб Брайтон и куда исчезла Рэчел, я объяснил Месгрейву один из подходов Холмса к восстановлению картины происшествия. — Он… он ставит себя на место интересующего его человека, предварительно оценив его умственные способности, а затем…затем пытается представить, как бы он сам действовал в подобных обстоятельствах. — Если говорить о данном случае, то у Брайтона был превосходный интеллект, — пробормотал Холмс, краем уха уловивший нашу беседу. — Так что видите, не было необходимости в учёте коэффициента корреляции. Месгрейв посмотрел на меня вопросительно. Но иногда мне сложно объяснить такие вещи людям, далеким от науки. Я мог бы рассказать, как разные наблюдатели могут записывать разные данные об одном и том же небесном теле. Я мог бы объяснить, как отрицательно это может сказаться на расчетах. Но Холмс не слишком интересовался астрономией, даже если пользовался её терминологией, и я не хотел раздражать его в тот момент, когда он размышляет. Поэтому я, не вдаваясь в подробности, просто сказал: — Так это называют астрономы. Я подумал, что такого объяснения вполне достаточно, но Месгрейв снова вопросительно посмотрел на меня. Несомненно, ему было интересно, как астрономическая теория применима к судьбе его слуг. Я чувствовал его пристальный взгляд, однако не стал дальше углубляться в эту тему, а уставился на Холмса, что-то разглядывавшего в дальних далях, и постарался принять самый невинный вид, на какой только был способен. Когда Холмс заговорил, он будто находился в медитативном трансе — такой тихой и размеренной была его речь. Он рассказал, как Брайтон обнаружил этот люк в полу, как он не смог открыть его даже при помощи шарфа, привязанного к железному кольцу, как он обратился за помощью к Рэчел, будучи самонадеянно уверен, что она всё ещё любит его, пусть и сердита на него на словах. Потом Холмс обратил наше внимание на пол, где валялось несколько поленьев, и бережно поднял одно из них. Посередине полена была отметина, как будто тяжелая плита обрушилась на него и расщепила древесные волокна. — На этом полене небольшая вмятина. — Холмс взял еще одно. — И на этом. Он предположил — как и все мы к этому моменту, — что Брайтон и Рэчел использовали поленья, чтобы понемногу, постепенно приподнять крышку люка, пока она не поднимется настолько, чтобы Брайтон смог пробраться внутрь. Ему это удалось, но через какое-то время деревянная подпорка надломилась, и крышка захлопнулась, замуровав его там. Если Рэчел была там, видела это и не позвала на помощь, а дала Брайтону задохнуться, это вполне объясняло её безумное поведение на следующее утро. Холмс залез в подвал и поднял наверх сундук, чтобы мы могли его обследовать. В результате мы с Месгрейвом нашли там одну лишь плесень. — Но что же было в сундуке, Холмс? — в раздумьях спросил я. В ответ из темноты появилась рука Холмса, сжимая между указательным и средним пальцами старинную монету. Прежде я не раз писал о руках Холмса, но я никогда не позволял себе столько, сколько мне хотелось, размышлять об их изяществе, их ловкости и о том, как один вид этих рук, обнаженных до локтя, вызывал у меня необъяснимые порывы. Этот раз не был исключением, и боюсь, дело обстояло ещё хуже, чем раньше, потому что я помнил, как две ночи подряд эти пальцы сплетались с моими. Холмс и Месгрейв что-то говорили, но я ничего не слышал, заворожённый красотой рук моего друга. И не стану скрывать, что, как только он собрался вылезать наружу, я живо вскочил, чтобы сжать эти руки в своих, помогая Холмсу выбраться наверх. Выпуская его руки, я испытывал странную смесь чувств, радостных и грустных.
