Решения

      Антон вваливается в гримёрку одним из последних и, хотя до концерта ещё два часа, выглядит почти виноватым. На ходу стягивая куртку, бормочет что-то про охреневший питерский центр и затор на Московском проспекте, хотя голос его не звучит оправдательно даже на полтона. Арсений со своего места, не отрываясь от телефона, бросает: — А я предлагал тебя забрать, Тох. Ты же сам отказался.       Ему не нужно видеть взгляд Серёжи, чтобы знать, что тот думает по поводу арсова «дела, Серёг, ты же сам доберёшься?». А вот Антон смотрит на него скептично и почти недовольно, и этот взгляд он ловит, выдерживает, но даёт понять, что от своих слов не отказывался. — Тебе ехать было с другого конца города, ебанулся? — отвечает Антон так, словно Арсений не может понять простых истин. — Ещё я тебя через весь Питер не гонял. — Ну да, он же тебя только в радиусе трёх метров слушается, — раздаётся ехидный голос Димы с узкого дивана, наполовину заваленного реквизитом. — Ты его только по номеру гонять можешь. — Радиоволны дальше, видимо, не долетают, — поддерживает его Серёжа.       Арсений видит краем глаза копошащегося в камере Кирилла, и тихо вздыхает про себя, улыбаясь во весь рот и подгибая под себя ногу в привычном жесте. Он на самом деле не может это контролировать, рядом с этими людьми его будто отпускает, дышать становится легче, нервное напряжение уходит из тела, остаётся только смутное волнение от выхода на сцену. Казалось бы, столько раз они это делали, а за пять минут мандраж накрывает до сих пор. — Радиоволны Серёга ловит, а я эмпатически улавливаю настроение, — не удерживается он, блокируя наконец телефон и откладывая его в сторону. — Так может ты за меня на сцену выйдешь? — недовольный Стас протискивается между Антоном и каким-то реквизитом у входа. — Уловишь настроение зала и проведёшь концерт? — Ты же понимаешь, что брать Арса на слабо это худший вариант на свете, да? — скептично выгибает бровь Дима, но выглядит слишком расслабленно для каких-то ещё действий. — А я могу, — Арсений даже подскакивает, подаётся вперёд всем корпусом, усаживаясь удобнее и совсем забираясь в кресло с ногами, ловит антонов смешливый взгляд и улыбается в ответ. — Проведём эксперимент, спросим, вдруг людям больше понравится, если мы сами концерты будем вести. — Ага, меньше тратиться на туры придётся, — Антон ухмыляется и присаживается на подлокотник к нему, кое-как умещаясь на узком пространстве. — И людям мы знакомы, а тебя многие видят впервые, — Арсений неосознанно откидывается назад, ближе к чужому теплу, сверкая глазами. — Не будет вопросов зато. Каждый возьмёт по игре, где-то будем делить объяснения. — С людьми пусть Шаст разговаривает, у него опыта больше. — А ты куклы объяснишь и из зала варианты пособираешь, — Антон чуть наклоняется, едва сдерживая улыбку, заглядывает в глаза. — А ты на рэпе рефери побудешь, твоя стихия… — Так, ну, всё, всё, — Арсению кажется или Стас побледнел? — Самостоятельные блять. Не хуейте в край-то. — Как ты можешь! — Арсений хватается за сердце, почти подпрыгивая в кресле. — И этот человек сетовал, что фанаты в твиттере много матерятся?! Немыслимо, Станислав Владимирович! Жаль ваша матушка этих-то слов не слышала, устыдились бы!       Арсений чувствует, как в его плечо утыкается зажмурившийся Антон, ощущает его едва заметное рваное дыхание в вороте концертной футболки и слышит у уха тихое похрипывание от смеха — и это делает его таким живым, каким не делают все авантюры, в которые он ввязывается. Подсознание удовлетворённо выдыхает, и он расслабленно улыбается, стараясь не дёргаться, чтобы не спихнуть Антона, но тот поднимается сам, хлопает по плечу и вздыхает, смотря своим этим искрящимся взглядом. Арс даже не замечает, как Стас закатывает глаза и выходит, а Серёга с Димой ржут уже над чем-то своим.       Арсений, кажется, делает это автоматически. Он сам не понял, когда стал замечать за собой это, но рассмешить и настроить на работу всех вокруг ощущается внутри не простым желанием, а необходимостью. Словно, если он этого не сделает, всё пойдёт не так, ничего не выйдет. В конце концов, он же умеет успокаиваться перед выходами, научился за годы службы в театре и работы с командой «импровизации», так почему он не должен помочь, если может? Арсений знает, как кто волнуется, научился видеть это — в нервной ходьбе Антона из угла в угол, в желании Димы покурить перед концертом, в Серёгином напускном спокойствии, смехе и подъёбках, в одёргивании одежды Стасом. Он знает, чем может помочь, потому пытается рассмешить Антона, показать, что он рядом и будет рядом на сцене, хлопает Диму по плечу и пускается с ним в дискуссию на любую тему, расспрашивает о семье и успехах Савины в спорте, отвечает Серёже в свойственной им манере нагловатых обзывательств и ищет с ним контакт, дёргает за руку, приобнимает и подталкивает, касается, чтобы успокоить — перед выходом и перед зрителями.       Он и не заметил, как это стало привычным, это стало успокаивать его самого. Он даёт ощущение спокойствия другим и усмиряет внутреннее волнение, прогоняет оцепенение и заставляет себя двигаться, жить ситуацией. И он старается, каждый грёбаный раз старается, чувствует, как наполняется до краёв энергией, как, подпитывая других, заряжается сам, дышит этими людьми, в которых уверен много больше, чем в себе. Они выходят на проверку света и аппаратуры, дурачатся, он находит какой-то реквизит и старается изо всех сил стать тем, кем ребята привыкли его видеть. Арсений выдыхает, как перед прыжком, и поднимает голову, оглядывая пустой зал, улыбка сама по себе гаснет. Он смотрит в одну точку, кресла сливаются в красновато-чёрное полотно, взгляд перестаёт ловить детали, а тело ощущается ватным, словно вытащили скелет, и оно держится само по себе, на чистой силе воли. Арсений даже не шутит в голове мерзкую шутку по этому поводу и игнорирует забавную картинку Паши, которую рисует ему воображение. Он просто смотрит. За его спиной, чуть правее, смеются парни, Стас что-то им втолковывает, слышится голос Серёги — как сквозь толщу воды. Арсений представляет, как через вон те двери зал будет заполняться, как люди будут перебегать из угла в угол, как работники дома культуры начнут с дежурными улыбками подсказывать, где лестница на бельэтаж, а во время концерта будут светить лазерными указками на тех, кто решит поснимать. На целую секунду эта картинка в его голове становится такой яркой, что реальность через неё прорывается слишком резко, бьёт по голове так, что он отшатывается от края сцены. Позади оказывается Антон с приклеенной улыбкой на губах и настороженным взглядом. Арсений встряхивается, мотает головой и видит, как Антон недоверчиво кивает, задерживая ладонь на его предплечье дольше, чем нужно. я увидел. но я верю тебе. и верю в тебя.       Арсению от этой веры страшно.       Эти люди — его спасение. Он бы никогда не смог объяснить прямо, он это улавливает на уровне образов и эмоций — эмпат, конечно. Он чувствует их и знает, что они чувствуют его. Дима подставляет кулак, выбегая на сцену, и с этим прикосновением из Арсения уходит остаточное напряжение, мышцы расслабляются, и он выдыхает, устраиваясь удобнее. Серёжа рядом пихает его в бок, смеётся и, привстав на носочки, на ухо шепчет какую-то белиберду, из которой Арс улавливает лишь основную идею, и в нём загорается интерес, включается мозг на полную, он начинает играть. Антон падает с его шутки в буквальном смысле, и Арсений зависает на нём взглядом, по-идиотски улыбаясь и отгоняя окончательно мысль о том, что он может провалиться как комик. Стас выбирает варианты, а Арсений едва держится, чтобы на каждый не выдать по десять шуток, генерирующихся в голове без его участия. Он словно оказывается посреди бушующей реки и не сопротивляется потоку, позволяя наполнять себя изнутри. Плечи расправляются, Арсений отбрасывает сомнения и становится собой. Энергия хлещет через край, её хватает на два концерта и перерыв между ними.       А после он оказывается в коридоре рядом с уставшим Антоном, который, сгорбившись, как-то приторможенно бредёт в сторону гримёрки вслед за Димой, и в этот миг неожиданно выглядит на свой возраст.       Арсений ненавидит эти послеконцертные моменты. Потому что возбуждённые зрители собираются в компашки и ещё какое-то время делятся радостью друг с другом, а он стоит рядом с людьми, вместе с которыми сейчас отдавал свою энергию в зал, и ощущает липкую пустоту между лёгких. Потому что смотрит на уставших друзей и понимает, что сам устал не меньше, но чувствует всё ту же необходимость их развеселить — и не может. Сил, внутренних резервов хватает лишь на усталые улыбки и подпихивание в бок, в ответ ему улыбаются сдержанно и скорее чтобы не обидеть, он прекрасно понимает это головой. Не может только успокоить потребность делать людей вокруг счастливыми, и от этого внутрь прокапывается маленький червячок, который тут же начинает проедать сознание. Арсений ведёт с ним мысленный диалог, старается приводить адекватные аргументы, но проигрывает этот спор почти всухую, потому что переспорить самого себя у него никогда не выходило.       Они ещё некоторое время проводят в доме культуры, Арсений наблюдает, как Стас общается с администрацией — всегда возникают какие-то мелкие недоразумения, вопросы, ну или наоборот люди хотят выразить удивление, они такое проходили и не раз. И вообще-то ему не обязательно присутствовать, он своё отработал и может с чистой совестью ехать домой, но он продолжает сидеть, изредка пролистывая ленту, словно там за пять минут может что-то новое появиться, блокирует телефон, затем снова вбивает пароль, открывает меню приложений, бездумно листает его, закрывает, вновь открывает инстаграм. Поднимает пустой взгляд, сверлит им невысокую фигурку Стаса в дверях и пытается уловить какую-то важную тяжёлую мысль. Во рту становится вязко, за малюсеньким окошком уже темно и опять сыро, но это даже не отвлекает внимание — он так привык к этой погоде, что не замечает. Недалеко во дворах стоит его машина, и он мог бы давно схватить пальто и исчезнуть, попрощаться с парнями до следующей встречи — скорее всего в Москве — вернуться домой и, наконец, дать ноющим мышцам отдых. Но он сидит здесь же, подобрав под себя ноги и уткнувшись носом в колено, словно его не ждёт горячий душ и на скорую руку приготовленный ужин.       Подниматься с кресла не хочется. Арсений откладывает на бедро погасший телефон и представляет, как сядет в прохладный салон, доберётся до дома через выходные заторы, будет искать место во дворе, потому что воскресенье, все с семьями давно дома сидят, это он тут поздний заяц. Ощущает фантомные прикосновения горячей воды к плечам, и не понимает, почему ему не хочется уходить.       Что-то пихает его в бок, так что он невольно чуть дёргается, напрягается, стараясь не упасть и удивлённо поворачивает голову. Антон сидит опять там же, на подлокотнике, откинувшись на стену и уставившись в телефон. Тепло от его тела начинает ощущаться острее даже на расстоянии и кажется настолько родным и привычным, что он почти придвигается ближе, давит в себе желание привалиться к чужому предплечью, оказавшемуся так удобно рядом, и просто смотрит. Профиль у Антона красивый. Не то, чтобы Арс раньше не замечал, но в этот момент как-то по-особенному выделяются скулы, Арсений изучает чужой сосредоточенный взгляд, направленный в телефон, наблюдает, как Антон автоматически покусывает нижнюю губу, затем пробегает по ней языком и коротко вздыхает. Желтоватый свет делает всё вокруг ещё более сонным, Арсений скользит взглядом по Антону, почти не осознавая этого, рассматривает, как будто впервые увидел, и всё встаёт на свои места по щелчку. Вот поэтому он не хотел уходить, потому что это ощущение близкого тепла рядом бывает с ним только в такие моменты, когда они собираются в каком-нибудь городе, когда вместе отдают частичку себя, когда чувствуют каждый шаг друг друга и доверяют на уровне инстинктов. Он так давно этого не ощущал, что сейчас попросту теряется от силы эмоций.       Антон отрывается от телефона, блокирует его и откладывает на недалеко стоящий стол, при этом подхватив по пути арсов, а затем разворачивается к нему всем корпусом, насколько это возможно, и выжидательно смотрит. Арсений провожает взглядом чужие пальцы, едва коснувшиеся его бедра, словно со стороны наблюдает, медленно поднимает взгляд, скользя по бледной коже запястий, выше, смотрит в уставшие, но тёплые глаза несколько секунд. Он, честное слово, не понимает, чего Антон ждёт, но когда его губы изгибаются в лёгкой улыбке, внутри теплеет, ведь последние полчаса Антон только хмурился и дежурно растягивал губы, не давая радости коснуться глаз. — Ну? — голос у Антона ниже, чем Арсений помнит, хотя слышал его любым, видно, осип с непривычки после долгого перерыва. — Что.       Он видит, как Антон вздрагивает от его хриплого после долгого молчания голоса, и коротко прокашливается. Это и вопросом-то не было, Арсений продолжает смотреть. У Антона, пожимающего плечами, радужка сплошь болотисто-зелёная, но с прожилками, Арсений знает, он разглядывал как-то, пока они, хмельные, сидели после концерта в номере Иркутска, где был слишком яркий торшер, а игра для убийства времени быстро наскучила. Воспоминания о чуть шершавой коже под пальцами и ощущении тёплых поцелуев на шее он гонит прочь как можно активнее. — Я думал, ты сразу уедешь, — Антон не выглядит ни обиженным, ни раздражённым, что можно ожидать от формулировки, даже уставшим выглядит чуть меньше, как будто успел переставить батарейки, пока Арс не видел. — Дела, дом, вся херня. А ты тут сидишь.       Антон не добавил «что, не ждёт никто?», потому что эту стадию они давно прошли. Арсений хмыкает, скользит взглядом по гримёрке. Дверь распахнута, Стаса давно нет, его голос доносится так тихо, что Арсений на секунду отвлекается, чтобы понять, что не ошибся. Кроме них с Антоном, никого нет. Как только он успевает подумать об этом, в гримёрку вбегает девушка в кедах и клетчатой рубашке, заёбанным взглядом окидывает их двоих и всю комнату, находит что-то, хватает это и так же быстро исчезает, закрывая дверь. Нет даже часов, поэтому Арсений мысленно считает удары секундной стрелки, как привык. Тик. Так. Тик. Так. Тик. Так.       Он поворачивает голову, натыкается на удивлённый взгляд Антона и понимает, что начал цокать вслух. По привычке, глухо, но так, чтобы самому себя слышать. Когда надолго остаёшься один, нужен какой-то определитель, который будет держать тебя на связи с реальностью. — У меня всегда часы были в комнате, — негромко говорит он и немного криво улыбается.       Внезапно в теле находятся силы, чтобы отпружинить от кресла и вскочить. Он принимается выхаживать туда-сюда в такт одному ему понятному ритму. Ноющие мышцы отзываются на каждое движение, но он игнорирует, знает, что Антон следит за ним взглядом. — Знаешь, родители специально искали тикающие. Отец говорил, что это ритм сердца, что нужно, чтобы рядом был какой-то ритмичный звук. Я потом неделю уснуть не мог, когда съехал от них, потому что не было этого тиканья.       Он останавливается напротив выпрямившегося Антона, оказываясь неожиданно выше, смотрит, чуть склонив голову. Он не будет говорить, что когда приходит домой, иногда часами в темноте слушает этот тикающий звук, и это успокаивает. Не скажет, что чтобы усмирить дыхание, часто прибегает к этому ритму, который отстукивает что-то в его организме. Серёжа знает об этой особенности, он вообще много, чего знает, Арсений будет дружить с ним вечно. Кстати… — А где Серёга с Позом? — он осматривается как-то даже потеряно, словно не ожидал такого, а Антон усмехается. — Тю-ю-ю, Арсень Сергеич. С каких пор это мы такие невнимательные, — он посмеивается, а Арс дёргает плечом. — Уехали они. Я думал, ты с ними рванёшь, раз на машине. Диману на поезд надо было, как раз… — он смотрит на запястье, что-то прикидывая в голове. — Как раз отъехать должны будут минут через десять. А Серый с ним ускакал, сказал, что заебался в твоём Питере, и на Димкин поезд взял билет. Они это минут десять обсуждали, я думал, ты слушал. — А когда это было? — негромко спрашивает Арсений, приваливаясь бедром к столу и потирая пальцы. — Да где-то с час назад. — Понятно.       Арс соврёт, если скажет, что Антон плохой актёр, потому что актёр тот великолепный и безо всяких дипломов. Арсений же видит. И играет Антон не только телом, но и голосом, иногда — только иногда — глазами, показывает чаще, что понял, но сделает вид, будто нет. Вот и сейчас говорит спокойно, даже удивления в голосе нет, а в глаза посмотришь — нервное и взволнованное «как ты?» режет по подсознанию. А Арсений не знает, как он. Он никак. У него ничего не случилось. Выпадает, правда, из времени иногда. У него всё хорошо. У него работа, любимое дело, фотосессии, голова полна идей и планов, друзья рядом, которым он доверяет всего себя. И он всего лишь в каждом своём жесте ощущает ложь, и это пугает его как никогда в жизни. Он живёт сценой, живёт на сцене, чувствует себя собой рядом с друзьями. Из кожи вон лезет, чтобы они видели его таким, каким привыкли за годы, и, казалось бы, это ещё одна маска, но под ней он на время ощущает себя настоящим. Когда прыгает по сцене, когда видит реакцию, слышит смех. Когда видит искрящиеся зелёные глаза — особенно. А потом шоу заканчивается, он делает шаг из-под жаркого света софитов, смывает грим, переодевается — и ощущает себя осколком лжи, как будто будучи ярким и сияющим, он лжёт всем вокруг и себе, и ощущает эту ложь только заходя в свою квартиру и закрывая за собой дверь. Так хорошо лжёт, что верит в это весь день.       Профессия, чтоб её. Чтобы сыграть персонажа, надо поверить, что он реален. Арсений уже не верит, что в нём реален кто-то, кроме его персонажей. — А ты чего не уехал? — Арсений поднимает взгляд и вздрагивает, быстро борется с собой, улыбается так искренне, как только может, ведь Антон опять хмурится, а надо, чтобы он улыбался. — Тебя же тоже ждут.       Он не договаривает «в Москве», не говорит «дома», потому что эту стадию они прошли тоже. Оставляет предложение неоконченным, потому что да, Антона ждут не только дома, его ждёт сама столица. Его ждут на интервью и шоу, его ждут собственные проекты, его ждут друзья. Арс его тоже вообще-то ждёт, но это его тараканы, он сам с ними как-нибудь разберётся, он же обещал ещё полгода назад. Антону и себе. — У меня поезд завтра, — Антон, чудится, смущённо тупит взгляд, смотрит из-под ресниц, и Арсений ощущает, как сердце внутри на секунду вздрагивает. — Я в Питере был вечность назад. Решил, раз есть время, прогуляюсь днём, а потом обратно.       Антон тоже не говорит «домой», и Арсений ему за это в глубине души благодарен. Хотя в целом он в лёгком недоумении, но уже генерирует завтрашние планы. Он не знает, хочет Антон намекнуть на совместный день или у него тут есть кто-то, с кем можно провести время, но на всякий случай прикидывает, какая завтра погода и куда можно пойти. Потом осекается. — В отеле будешь ночевать? — спрашивает бесстрастно, но смотрит пристально.       Антон поджимает губы, но улыбается, морщинки собираются у его глаз и в этот миг его лицо неуловимо светлеет, он будто молодеет на пару лет. Арсений не к месту вспоминает, что ему уже почти тридцать, и давит эту мысль глубоко в сознании. — Я номер не бронировал ещё, — Антон кивает на сумку в углу дивана.       Арсений глухо мычит, прикидывает в голове и резко отрывается от стола, направляясь собирать вещи. Когда переодевался, бросил тут же, забыл сложить, решил, позже. Самое время занять чем-то руки, пока Антон сосредоточенно за ним наблюдает, подперев ладонью подбородок и облокотившись на собственное колено. Арс быстро переобувается, запихивает всё в рюкзак и оборачивается, снимая пальто с вешалки. — Ну, ты идёшь? Или тут решил остаться?       Антон улыбается так, что Арсению становится ещё теплее, и подхватывает со стола оба телефона.       Арсений по привычке обращает антоново внимание на всё, что происходит вокруг. На странные вывески, на музыкантов, когда они проезжают по Невскому, на интересных людей, которых замечает, пока они стоят на светофоре. Он краем глаза видит, как Антон залипает на ресторанах фаст-фуда и предлагает заехать за едой. Антон смотрит на него так, словно никого лучше не видел, и Арсений негромко смеётся, передавая ему провод для подключения к медиасистеме. Тот включает что-то из своего плейлиста, и атмосфера почти ночного города толкает Арсения в самый дальний макдональдс, аж на коменду, а Антон, кажется, даже не обращает на это внимания. Доверяет или увлечён музыкой и ночными улицами? Арсения греет первая мысль, и он решает на ней остановиться. Антон негромко повторяет текст песни, во все глаза смотрит на огни вывесок, изредка поворачивает голову и рассматривает сосредоточенного Арсения — тот замечает всё боковым зрением, и думает, что с миссией по подъёму шастова настроения он справился. Плевать, что эту миссию он сам себе придумал.       Время уже за двенадцать, когда они въезжают во двор. Арсений быстро на удивление находит место, выходит из салона на прохладный воздух и смотрит вверх. Он помнит, как в Омске зимой было видно звёзды. Казалось, что огни города не мешают даже, он смотрел и видел желтоватые точки на тёмном полотне. Он понял, что больше домысливал, когда родители отвезли за город, в деревню. Там было видно не пару звёздочек, а десятки мерцающих огней, и он смотрел и смотрел. Сейчас небо коричнево-чёрное, блёклое какое-то. Будто скрыто пеленой. Над его ухом раздаётся сопение, через ткань пальто он чувствует чужое присутствие и глубже вдыхает ночной сырой воздух, скидывая наваждение. — Не надо.       Хриплый голос заставляет вздрогнуть и замереть. Арсений всё ещё смотрит в небо, шея затекает, но он концентрируется на приятном баритоне у уха, щелчке зажигалки и запахе табачного дыма, игнорируя всё остальное. — Ты не железный, Арс.       Он выдыхает, резко, остро, разворачивается рывком и смотрит в зелёные глаза. Те бликуют спокойствием. Арсений нервно усмехается, поводит плечами. — Конечно не железный. Кто ж утверждает, мы давно это выяснили.       По телу пробегает дрожь от воспоминаний, он видит в чужих глазах секундную вспышку удивления-узнавания-ясности, но не двигается с места. Антон медленно качает головой, затягивается, делая неуловимый шаг ближе, и внезапно оказывается на расстоянии дыхания. Арсений дышит поверхностно и легко, как будто боится втянуть воздух глубже, бегает взглядом по чужому лицу, стараясь найти что-то, что спасёт ситуацию. Антон выдыхает почти ему в губы, и это некультурно, подло, грубо и ещё сотня всяких слов, но Арсений и без того задержал дыхание, теперь же начинает дышать и даже не морщится. А ведь бросил же.       Курить или Антона.       Шаст усмехается, смотрит в глаза, и Арсению мерещится нежность, кажется мягкость, чудится чужое желание поцеловать. Антон затягивается снова, но на этот раз выдыхает в сторону, не отводя глаз, стряхивает пепел с сигареты, а Арсений суёт руки в карманы. Молчание могло бы быть давящим, но им почему-то почти комфортно. Арсений знает, что от него чего-то ждут, а Антон знает, что ничего ещё не закончилось. — Не надо быть сильным, — выдыхает он и, не дав Арсению вставить ни слова, продолжает. — Иногда ты можешь не быть сильнее всех.       Арсений врёт себе, что не понимает, опускает голову и по-детски пинает камушек, делает шаг в сторону, взбирается на поребрик, прохаживается из стороны в сторону, возвращается к Антону, растягивает губы в улыбке. — Я не пытаюсь… — Ты не пытаешься, ты делаешь, — твёрдо перебивает его Антон и снова затягивается, подходя ближе. — Делаешь вид, что никогда не волнуешься, делаешь вид, что мысли тебя не съедают. Ты не железный, Арсений. Ты можешь иногда переставать им казаться.       Он замирает так близко, что Арс чувствует его дыхание на губах и в промозглом воздухе это ощущается как пиздец. Антон смотрит в глаза, не отпуская, рассматривает арсову радужку, расширившийся из-за малого количества света зрачок. Арсений сглатывает ком в горле, собственное полное имя режет слух. — И ты можешь меня поцеловать.       Антон не улыбается, а Арсений падает. Цепляется за его плечо, пытаясь удержаться и дышит прерывисто, потому что это слишком. Делает шаг назад, едва не падая по-настоящему, но чужую куртку из пальцев не выпускает, те будто сводит судорогой, не разжать никак. Он глотает пропитанный влагой и сигаретным дымом воздух и не знает, как поступить, тупо смотрит на Антона, то в глаза, то на губы, затем жмурится, стискивает пальцы ещё сильнее и пытается бороться с чем-то внутри себя.       Его мягко окутывает привычный запах сигарет, немного пота и такой знакомый и родной — Антона. Нос утыкается в его не защищённую застёгнутой курткой шею, а на спину ложится тёплое даже через ткань пальто прикосновение. Всё естество тянется к этому запаху, ноги держат снова твёрдо, но Арсений не уверен, что голова не закружится, если он сделает хоть шаг. Он смотрит поверх антонова плеча, но почти сразу зажмуривается, ощущает, как Антон выбрасывает окурок куда-то в сторону и даже не возмущается, потому что теперь его обнимают полностью, целиком — правильно. Только через пару секунд он находит в себе силы разжать пальцы и обнять в ответ — осторожно даже, будто боясь. Ткань куртки под прикосновениями холодная и царапающая, её обнимать неприятно, и он думает, было бы здорово, если бы они оказались сейчас в квартире.       Эта мысль заставляет его отстраниться, нехотя и медленно. Он внезапно боится посмотреть в глаза, разворачивается, лезет на заднее сидение, чтобы достать рюкзак, суёт Антону в руки его сумку и хлопает дверцей. Шаст тормозит его, разворачивая к себе, и Арсений не пытается вырваться. — Ты всё делаешь, чтобы мы были в порядке. Дай мне сделать так, чтобы в порядке был ты.       Арсений тяжело сглатывает, смотрит в светящиеся зелёные глаза и, не доверяя своему голосу, сдавленно кивает, а затем осторожно тянет Антона за собой к парадной. Время-то уже позднее, они оба устали. Арсений давит свербящее внутри колкое «сделал уже, всё, что мог, сука, сделал».       Антон в этой квартире был, и это определённо сейчас плюс, думается Арсению, когда он открывает дверь. Он старается отогнать мысли о том, когда именно Антон тут был, пока разувается, снимает пальто, забирает чужой рюкзак и свою сумку и идёт в ванную. Краем уха ловит звук льющейся воды на кухне, хлопок дверцы холодильника и шаги Антона. Бросить вещи в стирку, запустить, вдохнуть, выдохнуть. Пальцы на улице успели слегка подмёрзнуть, и теперь холодят кожу, когда Арс стаскивает тонкий свитер, переодеваясь. Мурашки бегут по телу, и он очень сильно хочет верить, что это от контраста температур, а не из-за того, что он ощущает взгляд Антона на себе. Тот стоит у двери, и Арсений слышит его дыхание, потому что тиканье часов для него привычно, как сердцебиение, он этот звук не замечает, если не концентрируется. Присутствие кого-то ещё в квартире ощущается инородно, но в то же время это Антон, и он инородным быть не может, и это сбивает Арсения с толку, заставляет анализировать ситуацию раз за разом, каждый жест и взгляд. Заставляет нервничать, потому что Антон иногда просто невыносим — не потому, что его хочется скорее выставить, а потому, что не хочется. Хочется прижаться ближе и прижать к себе, чтобы не делся никуда, чтобы остался точно, остался насовсем, и Арсению не пришлось делать выбор за них двоих. Хочется, чтобы всё было проще, но проще не бывает, Арс знает это по опыту. Всё всегда неуместно сложно, и когда всё просто, значит ты где-то качественно проебался. Антон как будто не знает этой истины, потому что у него всё просто. Было и, судя по всему, есть сейчас.       Арсений крупно вздрагивает от невесомого прикосновения к своему боку. Как Антон оказался так близко так незаметно? Он опять выпал из времени… Тонкие пальцы мягко оглаживают бледную кожу под уже опустившимся краем футболки, прикосновение прохладное, руки не успели согреться за несколько минут. Арс не двигается, ждёт, что будет дальше — на самом деле боится, а чего, сам не может сказать. Как в детстве, когда творишь ерунду и знаешь, что ничего плохого тебе не сделают, но всё равно скрываешь до последнего, потому что иррационально боишься.       Тёплое дыхание ощущается на коже в вороте футболки, Арсений слышит, как Антон шумно сглатывает и уже увереннее касается пальцами, словно смелеет. Или не может устоять — Арсений не знает, какой из вариантов хуже. В его голове столько мыслей, но одновременно чёртов вакуум, и он не может поймать ни одну связную, а тело очень хочет податься назад, столкнуться с чужим. Тело помнит, и Арсений ругает его за это, но по правде понимает. Антон за спиной готов качнуться вперёд и уткнуться ему носом в загривок, и Арсений улавливает это движение ещё до того, как оно будет сделано. Он делает быстрый вдох и шагает вперёд, разворачиваясь на пятках, улыбается, но не смотрит в глаза, весело щебечет: — Чай будешь? Или сразу спать? Во сколько у тебя поезд завтра?       Импровизация научила импровизировать в жизни, думает он глупую мысль, потому что не понимает ни слова из того, что только что произнёс. Антон осоловело моргает, словно прогоняет морок, запоздало опускает руку, сжимая пальцы, которые только что касались тёплой кожи, и выглядит ничуть не виновато, прокашливается. — От чая никогда не откажусь.       Он быстро кивает, бездумно шаря взглядом по комнате, и протискивается мимо Антона к выходу из комнаты, даже не стараясь избежать прикосновения. Внутри плещется смутное ощущение неправильности, словно Антон что-то ему недоговаривает. Хотя, это же Антон, Арсений иногда на самом деле боится представлять, что у него в голове, потому что слишком ярко помнит моменты, когда не угадывал. Это всегда было резко, внезапно выбивало почву из-под ног, лишало воздуха, иногда буквально, как когда его прижали к стене в его же квартире, прекращая неожиданный всплеск эмоций. Арсений помнит хватку на запястьях и злые зелёные глаза напротив, так близко, что казалось, весь мир до них сузился, он помнит, как голос внезапно пропал, как дышал через раз. Помнит, как хищно изгибались в улыбке эти губы, а этот голос звучал в ушах, заглушая прочие звуки.       Чужой запах кружит голову, и Арсений напоминает себе о простых действиях, пока достаёт заварку и ставит на конфорку кастрюлю с водой. Он слышит за своей спиной хмыкание и еле удерживается от колкости. — Чайник ты так и не купил, — в голосе Антона улыбка, а Арсений от колкости всё же не удерживается. — Ты же обещал подарить. — Не успел.       Оба ощущают, что ходят по охуенно тонкому льду, и не могут перестать. Арсений чувствует каждую клеточку тела, в сознании всплывают одна за другой картинки, а в ушах звучат слова. Он словно в секунду стал огромным приёмником, через который проходят терабайты информации, а он с ними не справляется. Арс опирается о рабочий стол, опускает голову и закрывает глаза.       Не успел, блять. А хотел, и нежность в голосе Арсу не мерещилась, и руки на талии, вот тут же, у этого же стола, и дыхание в затылок и мягкое прикосновение губ к коже. И он так хотел верить, что позволил себе надеяться — на большее, чем чайник, это даже звучит смешно, но произрастает одно из другого. Это как месяцами не закрывать дверь на внутренний замок, когда твой человек однажды хлопает ей, оказываясь по другую сторону. Это антоново обещание сидело внутри Арсения месяцами, неосознаваемой надеждой жгло лёгкие и не давало открыть технопоинт. Арсений сейчас ненавидит себя за это так, словно раньше этого не замечал.       А Антон смотрит на напряжённую спину, на сведённые лопатки, и ощущает дикое желание прикоснуться, провести раскрытой ладонью по широкой спине, чтобы Арс подался за ней, выпрямился, чтобы привычно запрокинул голову, прикрыв глаза. Чтобы его неприлично длинные ресницы слегка подрагивали, а губы приоткрылись, и чтобы свет очерчивал профиль невыносимо красиво. Антон так ясно видит эту картинку в своей голове, что едва не выпадает из реальности, где Арсений всё ещё свёрнутой пружиной реагирует на его действия и слова, где он смотрит из-под ресниц так, словно не доверяет сам себе и ведёт междоусобную войну в собственной голове. Антон достаточно знает Арсения, чтобы догадываться, что прав. И он бы хотел избавить Арса от тысяч мыслей, которые его бесконечно терзают, но, во-первых, он знает, что Арс на это никогда не согласится, а во-вторых, из них именно Арсений отвечает за осмыслённые действия. Даже тогда, почти год назад, именно Арс их остановил. Антон не знает, благодарен он ему или нет, прямо сейчас он хочет забыть о том разговоре навсегда, потому что находиться так близко, без свидетелей, и не иметь возможности касаться так, как хочется, невыносимо. Антон чувствует себя ёбаным эгоистом, потому что Арсу плохо, и он это видит, и малодушно игнорирует. Или хочет игнорировать, потому что даже так внутри всё полыхает, тянет обнять, укутать теплом и заставить расслабиться.       Антон же видит, на самом деле. Он не знает, осознаёт ли это Арс, но видит всю его внутреннюю борьбу, видит этот упрямый несгибаемый настрой сделать всех вокруг счастливыми, видит, как Арсений игнорирует своё волнение, как тянется выше и выше, хотя кажется, что выше просто некуда. И Антон не может не восхищаться, смотрит на Арсения снизу вверх, кажется, со дня их знакомства, и сколько бы он ни добился, словно бы всегда будет смотреть. Вообще-то Антон не сильно против, только ему мало видеть, ему нужно, чтобы Арс был рядом, сидел, прижимаясь к его плечу своим, проводил как бы невзначай пальцами по запястью, цепляя малочисленные теперь браслеты. Нужно, чтобы реагировал на прикосновения, чтобы вдыхал резко у самого антоновского уха и так здорово вздрагивал, через секунду позволяя себе расслабиться.       Такой Арсений Антона в пружину скручивал, расслабленный, спокойный, не пытающийся быть лучше всех, а такой свой, что колени подкашивались. Арс редко позволял ему видеть себя таким, как будто в его голове стояла установка «никогда не будь слабым», и Антон бессильно стискивал кулаки каждый раз, когда Арсений сбрасывал с себя негу, подрывался на ноги и начинал думать. Хотелось в такие моменты прижать его к себе сильнее, уложить обратно и выдохнуть на ухо… — Будь, пожалуйста, послабее.       Арсений распахивает глаза, видя лишь блики перед собой. Антон.. что? Шестерёнки в голове начинают крутиться с немыслимой скоростью, он разжимает задеревеневшие пальцы, распрямляется и медленно поворачивается к Антону, встречая мутно-зелёный взгляд. Тот, кажется, не осознал, что сказал, и Арсений быстро приходит к логичному выводу: память. Дрянная штука, а у них всё так запутано, что, кажется, даже Антон немного поехал крышей. А Арс думал, что у него одного она подтекать начала.       Смех душит изнутри, полыхает в горле, рвётся наружу, но Арсений ему не позволяет, только настороженно изучает чужое осунувшееся от усталости лицо и думает, что им бы обоим поспать. Но атмосфера ночного города всё никак не отпускает, и Арс старается не анализировать, как они от поездки на комендантский проспект пришли к этому молчанию под аккомпанемент закипающей в кастрюле воды. Он смотрит в окно. Там, в отражении, Антон разглядывает его в полумраке узкой кухни, а за этой картинкой Петербург в дожде и опадающих листьях. Время близится к часу ночи, у них были поезд из Москвы, два выматывающих концерта и неясные разговоры в попытке не сверзиться в пропасть, где с одной стороны всё то, что они решили забыть, а с другой всё то, что забыть не получается. Пропасть-то одна на обе стороны выходит. — Ради чего, — шепчет Арсений, не отрывая невидящего взгляда от окна.       Антон, явно не ожидавший даже ответа, немного теряется, окидывает его взглядом с ног до головы, забавно приоткрывает рот. Арсений знает его привычки наизусть — выучил, потому скорее рисует это в своём воображении. Представляет, как они смотрятся со стороны, думает о том, что картинка должна выйти эстетичной. А потом Антон поднимается и подходит почти вплотную. Арсений не дёргается, остаётся на месте, смотрит всё так же в окно, упираясь поясницей в край стола, и ждёт. Ждёт, что Антон сделает, ждёт, как сам отреагирует. Он не знает, чего ждать от себя, но точно знает, что Антона не выгонит сегодня из квартиры — не в этот промозглый город ночью одного, и плевать, что тому почти тридцатник, и он может себе позволить снять номер и даже добраться до него на такси. Можно потерпеть, если они сейчас поругаются, думает он, лишь бы соседи не вызвали полицию, а то стены тут тонкие. Ему как-то пришлось терпеть недовольные взгляды от соседки всю неделю после того, как Антон провёл у него пару дней.       И этот самый Антон сейчас тянется куда-то в сторону, выключает конфорку под кастрюлей с бурлящей водой, смотрит в упор, опираясь ладонями по бокам от Арсения. Тот закрывает глаза.       Он не может сказать, что ему это неприятно, он хочет податься вперёд, уткнуться носом в воротник чужой толстовки и надышаться таким близким запахом до головокружения. И он чувствует, что он на грани, разум начинает воевать с телом, и Арсений вжимается поясницей в стол, стараясь держать себя на месте и одновременно быть дальше от Антона. Он боится, что сорвётся, потому хочет вырваться, тормозит сам себя, не позволяя расслабиться ни на секунду. Арсений боится подпускать Антона ближе, потому что это отдаёт на языке тем спокойствием, которое прекрасно помнит тело и разум, и этому хочется поддаться. Но он усилием воли заставляет себя вспомнить, сколько сил он вложил в то, чтобы снова собрать себя по кусочкам. Воскрешает в памяти картинки, где дышал с трудом, проталкивал в лёгкие воздух и цеплялся ломкими пальцами за этот самый край стола, когда оседал на пол. Стряхивает пыль с воспоминаний о словах Антона о том, что Арсений не единственный в его жизни. Антон не хотел, он знает, Антон не хотел обидеть, он хотел донести суть, и Антон был прав. Арсений понимает. Он не хочет падать снова в этого человека, он слишком долго заставлял себя быть твёрже.       Прохладный нос прижимается к тёмному виску, Арсений дышит глубже. Антон трётся самым кончиком носа, тянется, касается приоткрытыми губами уха, едва ощутимо, на пробу, медленно ведёт ниже. Арсений жмурится сильнее и ненавидит себя за неумение оттолкнуть. Он так долго жил без этих прикосновений, что сейчас их одновременно много и мало, и он старается дышать не очень рвано, чтобы не выдать себя окончательно, хотя понимает, что Антон и без этого читает его как открытую книгу. — Ради себя, Арс, — едва слышно шепчет тот, прижимаясь носом к пахнущим чем-то яблочным волосам. — Ты всегда сильнее всех. Сложно любить таких сильных.       Антон мягко обхватывает его подбородок, поворачивает голову к себе, но не удерживает, ведёт пальцами ниже, замирает на перекате плеча, словно Арс фарфоровый. Почти касается чужих приоткрытых губ, когда Арсений резко выдыхает, отворачиваясь и смотря в сторону. Перед глазами немного плывёт от внезапной яркости, но Арс неожиданно холодно даже для себя произносит: — Не поступай с ней так. Она не заслужила.       Никто не заслужил, хочется заскулить ему, но он продолжает упрямо смотреть в пол, сжимая губы и глубоко дыша — то ли успокоить нервы, то ли уловить чужой запах. Арса трясёт, на самом деле, внутренности скручивает, потому что ничерта же не меняется, и Антон всё такой же, и Арсений с трудом может ему сопротивляться. И Ира всё ещё не заслуживает, чтобы так повторялось. Он научился смотреть ей в глаза, научился улыбаться ей при встрече, но не научился себя за это не ненавидеть. А у Антона всё просто, кажется. Арсений не понимает, сколько ни старается понять.       Он разворачивается в кольце чужих рук, тянется за кружками, достаёт пачку с чаем в пакетиках, а затем выкручивается из этих полуобъятий и коротко бросает: — Я в душ. С чаем разберёшься, где одежда ты знаешь, — и добавляет, уже выходя с кухни: — На меня не заваривай.       Под горячей водой он стоит, не ощущая времени, просто позволяет ей стекать по уставшему телу. Каждая мышца начинает ощущаться, как после долгой тренировки, перед глазами темнота, и Арсений почти позволяет себе в неё провалиться, когда вспоминает, что у него на кухне сидит Антон. Антон, с которым они всё решили ещё год назад. Антон, которому полгода назад он пообещал разобраться со своими тараканами, чтобы больше не докучать своим желанием всё время быть ближе. Антон, который весь вечер только и делает, что притягивает к себе и просит быть рядом. Арсений не железный.       Он нервно посмеивается, открывая глаза и выключая воду. Антон же так ему и сказал час назад, и вот он, Арс, сам пришёл к этому выводу. Велосипед, можно сказать, изобрёл, умничка. Вот только быть слабее он себе позволить не может — напозволялся. У него же в жизни не только Антон был с этими его метаниями от личного к публичному и к Арсению. Сам Арс тоже ведь таким же был, только он вроде как пережил это, а Антон, похоже, застрял надолго.       Арсений его в каком-то смысле понимает, но не сочувствует. Ире — да, Антону — нет. Девчонка ведь тоже живой человек, он бы ни за что не хотел никому такой жизни, и Арсений не медиум, он не может понять, что в голове у Антона творится в этой ситуации. Вот о чём он не думал, так это о том, что окажется внутри какой-то невесёлой комедии с уклоном в абсурдную драму. Он хочет сесть и всё обсудить, но не знает, приведёт ли это к чему-нибудь, год назад же не привело, хотя они всё это время как-то существовали и даже не похерили работу из-за этого. Арсений на самом деле прямо сейчас себе удивляется, ведь столько времени всё было относительно неплохо, а сегодня как плотину прорвало. Как они умудрялись работать так долго без всех этих колкостей и выворачивающих слов?       Антон сидит на заправленной кровати рядом со сложенными вещами явно из арсова шкафа, и Арсений замирает на пороге комнаты. Шаст смотрится тут одновременно уместно и непривычно, как яркая аппликация на синих джинсах в детстве, когда денег на новые не было, а дырки были, и совсем не модные. Арсений не может понять, что он чувствует по этому поводу, но Антон однозначно ехал не в отеле ночевать. — Если ты приехал ко мне обсудить то, что мы решили ещё год назад, то я не вижу в этом смысла, — говорит он ровно, не запинаясь, и смотрит на оторвавшегося от телефона Антона. — Твоя позиция не поменялась, я это вижу. Моя тоже — ты уже это понял. Так чего ради это всё?       Арсений неопределённо поводит кистью и раздражённо хмурится. Он и правда не понимает, зачем. Зачем мучить её, его и себя, зачем врать всем подряд и себе. Он очень хочет понять, хотя и не уверен, надо ли ему. А Антон выдыхает, рассматривает его так, что хочется пригладить влажную чёлку и одёрнуть футболку, но Арс упрямо держит руки сложенными на груди, не даёт себе и шанса показать волнение. — Я приехал к тебе, — Антон облизывает губы быстрым движением, и Арсений невольно следит, пропуская мимо ушей подтверждающую его догадки фразу. — Потому что я соскучился, Арс. Мы и так редко общаемся, ты же в Питере всё время этом своём. — А что мне в Москве делать, — говорит почти лениво, тянет слова, держа под контролем въедливую интонацию, подразумевающую ехидно-колкое продолжение. — А в Питере ты что делаешь? — вопрос закономерный, потому что Арсений вообще-то делает всё, чтобы не съесть себя изнутри. — Ты думаешь, у меня тут друзей и проектов нет? — Арс иронично выгибает бровь, переходя в глухую оборону. — Не весь мир ограничивается ютубом и нашим шоу.       «Наше шоу» даже спустя столько лет отзывается чем-то мягким внутри, словно в плед завернули, но Арсений давит это в себе, стискивает пальцы на предплечьях, лишь бы не подрагивали. А Антон меняется в лице, смотрит теперь как-то иначе, изучающе, пытливо. Арсений на самом деле не хочет обидеть, он ведь правда считает, что Антон добился нереально многого. Арс иногда думает, что Антон мог бы добиться ещё больше, но его вечно что-то тормозит. И свой проект, и канал — это всё Арсению кажется таким далёким, но таким подходящим Антону, он будто был для этого, вот такой яркий и солнечный, для массовых вещей, для большой аудитории, чтобы улыбался с экранов всех размеров. Временами Арс не может поверить, что вот этот парень, который рядом с ним смеётся со всей ерунды, что он несёт, это тот самый добившийся успеха мужчина, не может поверить и гордится невероятно. И знает, что сам успехами сильно не блещет, радуется только, что с ним, вот таким не особо интересным, всё ещё находят время, силы, энергию дружить.       Не время для самокритики, вырывает он себя из мыслей, когда видит, как Антон откладывает телефон и садится на самый край кровати. Тот смотрит изучающе снизу вверх, и в глазах у него Арсений ничего прочесть не может. — Знаешь, я Ире ещё тогда всё рассказал. После нашего разговора, — говорит Антон негромко, подавшись вперёд и оперевшись локтями на колени. — Ты ведь во всём прав был, в каждом слове. — Антон, я помню, что тогда наговорил, и я… — Арс, — голос Антона становится жёстче, и Арсений на самом деле затихает, только смотрит блестящими глазами в полумраке. — Я могу отличить, когда ты со злости бросаешь обидное, а когда искренне на меня орёшь. И ты был прав тогда, а я всегда старался прислушиваться к твоим словам. Понял это поздно, правда, осознал, что всегда за тобой следил и подмечал, пытался соответствовать.       У Арсения ком в горле встаёт, и дышать труднее становится, но он виду не подаёт. Сверлит Антона взглядом и всё пытается понять, к чему тот ведёт. Получается паршиво, Арсений таким растерянным себя не ощущал очень давно, и это пугает до чёртиков. — И тогда я с Ирой поговорил. Два дня мялся, боялся ей больно сделать, пока не понял, что больно будет всё равно, сколько слова ни подбирай и момент ни выгадывай. Почти сразу после решил, что если лишусь и её тоже, то к тебе не побегу. Не смог бы, — Антон делает паузу, отводит взгляд впервые за весь монолог, а Арсений делает вдох. — Я так ярко помнил, как ты на меня смотрел… Пообещал себе, что не приду. Не мог себе позволить сделать тебе ещё больнее. У меня в ушах твой голос стоял, а я отделаться от этого не мог. И одна мысль была: заслужил.       Он замолкает ненадолго, тяжело сглатывая, а Арсений медленно сдвигается с места и опускается рядом с ним на кровать. Каждый шаг отдаётся в теле, словно он преодолевает немыслимое сопротивление, но ничего сказать так и не может. Только сверлит взглядом антонов затылок, ожидая продолжение, и уже зная, что простил. И не может понять, ненавидит ли себя за это — так сильно привык к этому чувству, что не ощущать его оказывается слишком непривычно. — Когда потом мы на съёмках встретились… Ты знаешь, какой ты красивый? — Антон в порыве поворачивается к нему лицом, да так и застывает. — Я насмотреться не мог. А ты улыбался, Арс. Стоял там, улыбался, словно ничего не было, словно ты жив. А потом ты отвернулся, думал, что я не вижу, или ещё как, и у меня воздух выбило, — голос пропадает, Антон опускается до шёпота, рвано дыша. — И Ире плохо было. И в тот момент, когда я тебя увидел, я только тогда понял, как сильно. Ни тебя от боли не спас, ни её. Стоило ли оно того вообще? Когда-то мне казалось, стоило. Тогда понял — нет. Не стоило это всё боли тех, кого я люблю.       Антон глубоко втягивает воздух и поднимается с кровати на явно дрожащих ногах, а Арсений не понимает, что делать дальше. Антон всё ещё живёт с ней, Арс знает, но больше он не знает ничего. И не увидел он ничего — и корит себя сейчас за это. Антону тоже плохо было, а он за своей болью этого не заметил совсем. — И ты таким был, знаешь… — Антон взмахивает рукой, хаотично перемещаясь в узком пространстве. — Недосягаемым. Вроде рядом, а смотришь — далеко, не достать, не дотянуться, как ни пытайся. И таким стойким, как я представить не мог. Не думал, что такие бывают, а ты был, прямо рядом со мной был, и я не мог осознать, что так сильно проебался. Ты вроде подпускал к себе, а в руки так и не давался. И я чертовски скучаю.       Антон наконец останавливается, смотрит в глаза и судорожно выдыхает, словно истратив весь запал. Был переполнен эмоциями, а тут раз и закончился, и будто сам этого не ожидал. Арсений прочищает горло, тяжело сглатывает и отводит взгляд. — А от меня ты чего сейчас хочешь, — он даже не спрашивает, глухо говорит, потому что не знает, как поступить. — Чтобы я радостно выкинул из жизни год. — Нет, Арс, — Антон мотает головой так активно, что чёлка сбивается, и он механически зачёсывает её пятернёй. — Нет. — Тогда что, — Арсений устало прикрывает глаза, ждёт ответа.       А Антон и не знает, чего он ждёт. У Арсения всегда было решение, но в этот раз он на это не надеется, знает, что у Арса в голове тоже тот ещё пиздец, и он с ним живёт не первый месяц. Телефон на кровати начинает вибрировать, и если бы не гробовая тишина в комнате, его бы никто не услышал. Антон не сразу отрывается от мыслей, некоторое время обдумывает эту, глупую, и только потом тянется перевернуть телефон экраном вверх, вставая прямо рядом с Арсением. Тот мельком бросает взгляд на звонящего и тихо хмыкает, откидываясь на спину. Предоставляет выбор. Антон принимает звонок. — Ты у Арса? — Ирин голос спокоен, даже приветлив, и в тишине комнаты действительно громок даже не на громкой связи. — Да, — Арсений даже не открывает глаз, а Антон смотрит в упор, и внутри у обоих что-то переворачивается. — Приедешь завтра или останешься ещё там? — девушка явно занята чем-то ещё, но голос раздражённым не звучит, Арсений смотрит Антону в глаза. — Билет пока не брал, — говорил Антон, и Арсений изгибает губы в усмешке: всё-таки наврал. — У меня вроде дел не было, если что Сапсан четыре часа идёт. — Ладно, напиши, когда билет купишь. Арсу привет. — Тебе тоже, — говорит Антон в трубку, наблюдая, как Арсений поджимает губы. — М-м, спасибо. Всё, давай, Тош, пока. — Спокойной ночи. — Если ты думаешь, что я ложусь спать, ты меня плохо знаешь, — девушка в трубке смеётся и сбрасывает звонок.       Арсений в новой тишине не отрывает от Антона взгляда, пока тот отправляет телефон на тумбочку и, подхватив чистые вещи, замирает у двери. Антон надеялся, что они поговорят. Антон не знал, каким будет это разговор, и был готов исчезнуть из арсова города по первой же его просьбе. Антон приехал к Арсу. Антон остался. Арсений ничего не понимает. — Она не звучала расстроенной. — У неё был год, чтобы научиться дышать.       Мне не хватило, думает Арсений, и видит отражение этой мысли в чужих глазах. А ещё он думает, что Антон над девчонкой издевается. И Арсению за неё немножко больно. — Мы живём вместе скорее как сожители, — Антон то ли хорошо его читает, то ли не выдерживает паузы. — Я предлагал ей разъехаться, предлагал снять другую квартиру, любой вариант, который её устроит. Она выбрала так. Не думай, что я предлагал один раз, на десятый любая бы согласилась уже просто, чтобы отъебались.       Он недолго молчит, играя желваками, затем обречённо как-то выдыхает и глухо бормочет, выходя из комнаты: — Я её тоже люблю, Арс. Но с тобой сердце на место встаёт.       Арсений закрывает глаза вновь. Эта ситуация не радует его всё ещё, на часах грёбаные два часа ночи, а по ощущениям все четыре, он нихрена не спал прошлой ночью, и эти разговоры выматывают похлеще концертов. Всё тело ватное, почти не ощущается и надо бы лечь уже нормально, завернуться в одеяло, пока Антона нет, чтобы малодушно подумать обо всём утром и решить окончательно, что со всеми этими отношениями делать. Логично выгнать Антона, потому что будущего у них может и не быть нихуя. Но Арсений заранее знает, что не сможет. Что бы Антон ни сделал, Арс будет, вот как сегодня, пускать его в дом, ставить воду кипятиться и позволять себе надеяться, усиленно отгоняя от себя мысль о том, что не стоит.       Телефон коротко вибрирует где-то под ним, и Арсений вынужден подняться, чтобы обнаружить, что лежал на собственных джинсах, которые забыл убрать в шкаф. На экране среди кучи уведомлений одно, которое он ожидал скорее подсознательно, чем осознанно. Он открывает диалог с Ирой и набирает ответ. «не убей его. пожалуйста» «боишься, что к тебе он вернётся в гробу?» «ко мне он не вернётся»       Арсению стыдно за шпильку, и он быстро печатает: «извини» «ты не виноват теперь-то я знаю, что не виноват»       Арсений не знает, что на это ответить, потому что всё, чего он хочет, это обнять Иру, но он не успевает придумать, как об этом написать, когда приходит ещё одно сообщение от неё. «он дышит тобой»       Внутри просыпается что-то мерзкое и тёмное, отчего Арсений едко усмехается, глотает тяжёлый воздух и весь подбирается аж. «и что, мне теперь ему на шею броситься?» «ты дышишь им тоже»       И это выбивает из него все эмоции, Арс просто смотрит на строчку сообщения, перечитывает её раз за разом, и не может сделать ничего. В комнату заходит Антон, взъерошенный, словно воробей, протирающий глаза и зевающий на ходу. Арсова футболка ему коротковата, но в целом сидит даже неплохо — и это Арсений отмечает подсознанием, не улавливая эту мысль чётче, чем смутный образ. Антон подходит ближе, поднимает его джинсы с кровати и аккуратно складывает, убирая в шкаф. Арсений просто смотрит, как Антон мягко вытаскивает погасший телефон из его пальцев, откладывает на ту же тумбочку, к своему, а затем осторожно, словно боится, касается его лица, проводит невесомо по скуле, смотрит в глаза. И в каждом действии сквозит столько нежности и страха, что Арсений рвано выдыхает, привстаёт на коленях, не слезая с кровати и оказываясь с Антоном практически на одном уровне, и порывисто обнимает. Он вжимается носом в чужую шею, обнимает крепко, притискивает к себе, потому что невыносимо скучал по этому. И чувствует, как его обнимают с тем же глухим застарелым отчаянием. Это немного больно и до саднящего горла искренне.       Ничерта не решено ещё, им предстоит работа над собой, каждому, потому что закоротило конкретно обоих и чудом — друг на друге. Но прямо сейчас Арсений дышит этим человеком, по которому на самом деле невыносимо скучал, и ощущает, как им дышат тоже. И может быть у них есть шанс.