Пари Паскаля

Эррор правит бал. Эррор, черт бы его побрал, верит, что может решать за других — и решение его однозначно. Связи, эти тонкие красные струны — просто ошибки, обман, они достойны исчезновения. И он зовет себя мастером над нитями, и ищет себе подопечных, и крепит их связи на свои пальцы, чтобы не упустить возможность щелкнуть ножницами во имя всеобщей свободы. Мастер думает, что творит благое дело и освобождает глупых людей. Для него этот факт очевиден.

Задача №53. Дано: три нити. Задание: из трех нитей вычесть одну.

Затянутый желтым, почти дневным фонарным светом парк совершенно растворился среди теней, втиснутый в полотно черного неба. Легко вздрагивали струны под руками какого-то попрошайки, прохладный воздух трепетал в гитарной мелодии. И люди — скользили сквозь встревоженно-красное переплетение десятков нитей. От пальцев Эррора, посередине стянутые аккуратным узлом, тянулись сразу три такие нити, и он почти с заботой, дрожащей на лице кривой улыбкой, касался своей единственной связи с подопечными. Люди доверяли судьбе. Люди верили в нее, а она благодарно вонзала им в запястье иглу, чтобы стянуть с другим таким же человеком тонкой пряжей, видимой и существующей лишь для соединенных ей лоскутков. И если это лоскутное одеяло действительно существовало, то тот, кто видел все катушки ниток, несомненно, стал бы мастером, призванным исправить ошибки предшественника. Лоскуты были слепы, собственная связь становилась для них лишь вектором, ощущением движения иглы — где-то там, рядом со вторым обрывком ткани. Мастер видел и чувствовал, знал, что каждая нить — совершенно живая, примеряющая на потерянных людей рвущие одиночество роли. Одна связь, обвязавшая указательный палец, ощущалась приторно сладкой, почти липла к фаланге, будто покрытая толстым слоем карамели; воздух рядом с ней дрожал, как от истошного визга, и каждое касание отзывалось в душе панически счастливыми толчками. Когда бежишь навстречу дорогому человеку, спрыгнувшему с подножки поезда: момент, записанный на пластинку, и поставленный на повтор. Крик — счастье — крик — и все глубже в густую патоку. Другая нить вцепилась в безымянный палец: жесткая, истертая. Касаясь ее, он почти чувствовал плотные чешуйки и кипящий под ними ужасный жар, магму, без сопротивления заключившую себя в металл. Как цепной пес, ластящийся к хозяину: грубая морда тычется в тонкую кожу, растянутую между ключицами, но вместо горячей крови из разорванной артерии оставляет короткие прикосновения мокрого носа. Третья, впившаяся в запястье, была особенной. Эррор встречал похожую раньше — единственный раз. Случайный узор должен быть уничтожен, все нити, вслепую прошившие людей, — перерезаны, но вновь мастер колебался. С момента, как он распылил ту нить, прошло больше двух месяцев, но он продолжал мучительно скучать по ней. Бывшая его подопечная жглась, отвечала на касания сотнями едва ощутимых уколов, взрезала руки, одетая тонкой кожицей, похожей на наждачку, но скорее пряталась, чем причиняла боль. Он жмурился, сжимал ее во вспотевшей ладони и чувствовал себя увитым запахом горячего яблочного пирога. Когда обездвиженными морозом пальцами едва поворачиваешь дверную ручку, стряхиваешь с одежды снег и насквозь мокрую одежду сменяет мягкая домашняя толстовка, когда кутаешься в одеяло на кресле возле окна и пытаешься перелистывать страницы книги, несмотря на боль в отогревающихся руках, грудную клетку заволакивает это тонкое тепло. Нить, хрупкая, ненадежная, на долгую неделю привязала его к себе, и мастер порывисто прошел до одного из незнакомых лоскутов. Увидел бледную тень в окне больницы, отмеченном красной струной, и щелчком ножниц избавил ее от обмана избранности. Эррор не желал для себя этой тоски и оттягивал момент смерти третьей нити, уже готовой, натянутой для предела. Струна пахла апельсиновым лимонадом, и пузырьки газировки щекотали горло, как у дурного ребенка, выпившего стакан залпом; на глаза наворачиваются слезы, но до дна остается пара глотков, и с ними слез становится больше, и появляется громкий, заливистый смех — и мастер улыбается. Нить, по-детски нежная, была похожа на тонкий кристалл, прорывающий жеоду, много более крепкий, чем все другие, скрывающий внутри нечто, что никому более не покажется ценным — и оттого это нечто действительно обретало ценность. Но момент настал, и мастер прикусил застывшую в судороге улыбки губу. Лоскут здесь: ярко-голубой одеждой и глазами, с огромным шарфом, обматывает вокруг предплечья укорачивающуюся красную пряжу. Тонущие в синей радужке зрачки удивленно проследили путь связи, задержались на нехитром узле вокруг чужого запястья и обожгли нахмуренное лицо веселым предвкушением. — Добрый вечер! — лоскуток подлетел к нему. — Я Блуберри, Блу. Взял сегодня выходной в университете на поиски, — охотно поделился он, зная: поиски соулмейта поддерживают, каждый потерянный может рассчитывать на помощь. — Пешком почти через весь город, с полудня на ногах. Но не устал ни капли, чувствую, что уже близко, — засмеялся парень, уперев руки в бока. — Вокруг столбов нить уже обматывалась, но вокруг кого-то — впервые. Можете вытянуть правую руку? Она завязана вокруг Вашего запястья. Я развяжу — и пойду дальше. — Увы, — Эррор пожал плечами, и уголок губ неловко дернулся. — Гаптофобия. Мне тяжело даются прикосновения незнакомцев. До панических атак, — добавил он, но уверенность лоскута вспыхнула и разгорелась лишь ярче. — Не беспокойтесь, все в порядке! — заверил Берри, стряхнув с предплечья нестерпимо яркую пряжу, мягкими кольцами осевшую на землю. — Думаю, когда я найдусь, нить выровняется сама. Все равно спасибо, — поблагодарил он, уцепившись за продолжение струны; его шаги ускорились, следуя зовущему вперед вектору. — Конечно. Удачи в поисках, — Эррор едва заметно наклонил голову, и рука скользнула в карман, нащупала округлые ручки ножниц: мастер не отказал себе в удовольствии купить для работы особые — миниатюрную железную птицу, беспомощно разевающую рот с каждым тихим щелчком. Синий лоскуток мелькал среди прочих, двигаясь по нити навстречу игле. Эррор задержал на нем взгляд, скользнул подушечками пальцев по струне — сделал последний глоток невесомого апельсинового лимонада, и железный клювик сомкнулся у самой его кожи. Как алый фитилек, нить с тихим шипением осыпалась уродливым черным пеплом, и парнишка замер в конце людной аллеи. Узор мог казаться красивым, даже завораживающим, но не мастеру отнимать у лоскутов право освободиться.

Задача №53. Ответ: две нити.