Сердце демона

      На поляне у Собора стояли семь ангелов и Непризнанная. Нимуэ замерла рядом с небольшим столом, у которого стоял один единственный широкий стул с высокой спинкой. Так явно подчеркивающий резко изменившийся характер конкурсного дня.       Водоворот у дома выпустил демона…       Сатана шёл широкими шагами к поляне, как обычно пряча руку в кармане. Быстрый взгляд на Нимуэ, резанувший, холодный. Беглый осмотр ангелов, чуть пристальнее посмотрев на серые крылья. И кивок Советнику, неожиданно вышедшему из-за спины ангела. Рондент отошёл в сторону, опуская на траву небольшую коробку, начиная свои приготовления.       — Итак, задание сегодняшнего дня...       Его голос — холодный и безэмоциональный.        Уверенный.       Сильный.       Голос Владыки.       Хозяина Ада.       Нимуэ поёжилась. Понимая, что видимо теперь — только так. Без проявления теплоты и доброжелательности. Но винить здесь некого. А потому стоит привыкнуть и перестать вздрагивать, отрешиться, принять как должное.       — Задание простое. Огненный круг, таящий в себе восемь греховных страстей…       Нимуэ замерла. Верховный демон, знающий о страстях всё и даже больше. Играющий на этих страстях. Внушающий их, а потом за них же и наказывающий. Он разворачивал сейчас свой реальный мир. Окуная их туда, как младенцев. Заставляя их прочувствовать каждую грань, каждую эмоцию.       — Восемь главных страстей... Которым подчинены все грехи этого мира. Властвующие над этим миром и душой каждого…       Произнося слово «душа» он снова резанул взглядом по Нимуэ. Намеренно выделяя это слово. Напоминая о разговоре, что начался обыденно, и закончился отчуждением. И Нимуэ поняла. Просто — уже не будет. И навряд ли они вернутся к истокам. Её наказание началось. Здесь и сейчас. И душа и связанные с ней страсти были не случайны.       — Ваша задача проста, — Сатана подошёл к Советнику, который закончил приготовления.       — Войти в огненный круг, — говоря это, он легко вызвал огонь, скидывая его на землю и заставляя тонкой струйкой очертить круг.       — И из восьми мишеней поразить три, — Нимуэ внимательно посмотрела на круглые мишени в огненном кругу. Обычные, с традиционной разбивкой на цветные сектора.       — Восемь мишеней — восемь страстей, — он вскинул руку, указывая поочередно на каждую.       — Гордость, тщеславие, чревоугодие, сребролюбие, блуд, гнев, печаль и уныние. Вы все — существа не безгрешные, хоть и Ангелы, — последнее слово опять было выделено только для неё.       — У вас всего три выстрела. Три попытки. Ваша задача: угадать, почувствовать, за какой из мишеней скрыт грех, присущий вам. Угадавшая хоть один раз из трёх — остаётся в конкурсе. В ином случае — ваш путь оканчивается здесь. Вы покидаете конкурс.       Нимуэ вздрогнула. Его игра — его правила. И придраться не к чему. Если Габи не угадает, не почувствует, не сделает верного выстрела… Она покинет конкурс. Он намеренно устранял её. Давая понять Нимуэ, как ничтожна её цель, ради которой она заключила сделку с Дьяволом. Потому что если ангелы хоть как-то смогут уловить и почувствовать… Хотя — она не знала, что ждёт их внутри этого адского огненного круга. Она не могла помочь никому из них. Габи была слабее всех, она только стала Бессмертным существом… и у неё были все шансы проиграть. Нимуэ медленно выдохнула, выпрямилась, и замерла, стиснув зубы, опуская на лицо холодную маску отстраненности, заковывая тягучее серебро в лёд.       Сатана подошёл к стулу. Замер на пару секунд, давая ей понять, что рядом с его креслом ей не место. Нимуэ отошла, вставая напротив круга, и освобождая его от своего присутствия. Он сел, облокотившись о стол, устраиваясь поудобнее. Она наблюдала за ним из-под ресниц. Пытаясь уловить, что он сейчас чувствует.       Вдох-выдох.       Быстрый взгляд.       Качнувшиеся крылья носа.       Он — злился.       Нет, не может быть. Ещё раз. Внимательнее. Так и есть. Не было разочарования. Не было презрения. Но была злость. Так явно ею улавливаемая. Он злился! Но на что? На неё? На ангелов? На сделку? На что?       — Ну, чего же вы замерли? Вперёд…       Нимуэ дернулась, чтобы подойти к ангелам, которые сбились в кучку, испуганно смотря на огненный круг.       — Стойте на месте, Нимуэ. Я вам не разрешал.       Она замерла. Всё её существо противилось его тону, его властной манере, его словам. Но всё что она могла, это стоять и смотреть на своих ангелов. Не имея возможности никак им помочь. Чуть сильней сжав зубы, она вскинула подбородок и замерла взглядом на огне.       Он ощущал всё её негодование от его слов. Он чувствовал, как воздух наполнился гарью тлеющей древесины. Он видел, как дернулись её скулы на бледном лице. Видел, как серебро сковал лёд.       Он злился.       Из всех эмоций, что он мог испытать по отношению к ней и её поступку, осталась лишь неосознанная злость. На неё. На то, что он мог так ошибиться. На то, что все доводы разума кричали об обратном. Но спустить ей её действия он не мог. И не хотел. Она рискнула вмешаться не там и не туда. Она заслужила всё то, что он сейчас делал.       И всё же, непонятная злость была странной эмоцией.       Несвойственной ситуации и моменту.       Несопоставимой с её действиями.       Первый ангел вошла в круг. Лежащий почти на земле огонь, пропустил её, и тут же стал стеной, чуть ниже самого ангела, преграждая путь. Давая понять, что выход только один — выстрелить. Ангел замерла, рассматривая мишени.       Он считал ангела в круге сразу, все её страсти, её склонности, её грехи. Ничего необычного. Тщеславие, блуд, сребролюбие, чревоугодие, уныние. Не попасть хотя бы один раз из трёх по мишени имея пять грехов — это нужно было бы постараться, даже стреляя наугад.       И его мысль ускользнула дальше…       Почему она выбрала серые крылья? Почему? Он бы ещё мог понять, если бы она просила за белые. Он бы ещё мог понять, что она хотела бы протащить конкретно какого-то ангела. Но нет. Непризнанная. Та, которую она привела для того чтобы подстегнуть ангелов, преследуя свою цель. Для какой цели она её привела? Уж точно не для того, чтобы серокрылая втерлась в его доверие. Вспоминая все этапы, он отчётливо видел, что всё поведение Нимуэ сводилось к тому, чтобы уберечь серые крылья от общения с ним. Он и сам не горел желанием. Но она незримо держала серые крылья на расстоянии от него, она сама всегда была рядом с ней. И в этом была своя странность. Преследуй она какую-то цель для воздействия на него, она бы приложила все усилия, и серые крылья он видел бы гораздо чаще белых. Но пойдя ради серокрылой на сделку, она сделала всё, для того чтобы они вообще не пересеклись.       Новый ангел в круге. Гнев, печаль, уныние, чревоугодие. Скучно, серо и безрадостно.       Она сказала, что не ущемляет ни его самого, ни его статус. Так на что могло повлиять присутствие серых крыльев на конкурсе? Доказать кому-то что она может всё, даже серые крылья на конкурс? На неё это не похоже. Он был согласен с ней, что она, скорее, из тех, что будут смотреть в лицо при ударе, и доказывать кому-то что либо только имея на это веские основания. Так в чём её выгода? В чём её основание?       Последний выстрел, огонь опустился, выпуская одного ангела и впуская другого. Сребролюбие, блуд, тщеславие, гнев. Из этой смеси вполне получится неплохой демон, жаль только внешность всё же подкачала.       Что же она скрывает? С ней прекрасно общается Люцифер. И если бы в ней было хоть что-то, что противоречило его принципам, он бы не подпустил её слишком близко. Он воспитал достойного сына, приемника, будущего правителя. Он сделал почти невозможное — воспитал второго себя. И уж кто-кто, а Люцифер бы раскусил её мгновенно. Но нет. Люцифер был спокоен. Более того. На вечере с танцами компанию серокрылой составлял именно он. Вперемешку с Геральдом.       Новый ангел. Старые страсти. Опять серо и скучно.       Кстати о Геральде. Он заботился о серых крыльях на скачках, он был её партнером в танце. В Аду только ленивый не слышал об их истории. Кто-то смеялся, кто-то завидовал. Но им было наплевать. Геральд и Вики существовали в каком-то своём мире. Но при этом, Уокер безо всякого уступала своего демона каким-то серым крыльям для прохождения этапа. Отдав ей в наставники ещё одного своего демона. Что заставило Фариа согласиться — Самаэль даже размышлять не хотел на эту тему.       Новый ангел. Да что же там с ними делают на Небесах, если у каждого ангела в основных грехах уныние? И чревоугодие. И блуд. Не мудрено, что они хотят сменить обстановку. Видимо жизнь на Небесах не так уж и радостна.       С какой бы стороны он не смотрел, всё действительно указывало на то, что появление серых крыльев в Аду никак не связано с ним самим. Ни с его конкурсом, ни с его желаниями. Словно ей было просто нужно, чтобы она оказалась в Аду. И она просто использовала предлог, чтобы её в этот Ад затащить. И значит, она не лукавила и не врала, когда говорила что дело не в нем. И это сейчас его разозлило ещё больше. То есть, преследуя свою цель, она решила просто использовать момент? Неизвестно что хуже. Попытаться повлиять на него через серые крылья, что в принципе невозможно, или использовать его же конкурс для своих целей.       Новый ангел. Страсти — те же…       За эти несколько дней он достаточно хорошо её узнал и прощупал. Она не производила впечатление глупого существа. Но её поступок был верхом глупости. Она самонадеянно начала свою собственную игру на его поле, пусть и не касающуюся его. И что-то ему подсказывало, что в этом участвовала не она одна. Ещё раз прокрутив воспоминания, выходило что в этом участвуют как минимум четыре существа. Без учета самой Непризнанной. Но ни один из них не рискнул бы даже подумать о том, чтобы навредить ему. А значит, у них была своя общая цель, о которой он пока не знал, и ради которой они использовали его конкурс. Мысли о предательстве были откинуты сразу. Ни одно из существ его бы не предало. И ему не нужно было сейчас это доказывать даже самому себе. Здесь определённо было что-то иное.       Новый ангел. Мимолетный взгляд. И мгновенное понимание, что с такими грехами ей прямая дорога в суккубы. Особенно с её внешностью. Особенно с силой её основного греха…       Он злился. С каждой минутой всё больше. То, что началось как лёгкая забава, потом переросло в интерес. Она удивляла, она цепляла, она умело отвечала на его выпады. Он давно не испытывал подобного удовольствия от бесед, от действий. И не он один. Его демоны, которых обычно редко встретишь на каких-то вечерах, без официального приглашения от Сатаны, с огромным удовольствием взялись опекать её ангелов, при этом наслаждаясь и её обществом. Она словно растормошила спокойное озеро, заставляя его демонов заинтересованно вставать в стойку. И он понимал их интерес, их поведение. Он сам был заинтересован в том, чтобы конкурс продлился чуть дольше. Потому что удовольствие от их общения, не шло ни в какое сравнение с тем, что должно было быть в финале. Ему было всё равно кто победит в этом конкурсе. Ни одна из участниц его не интересовала больше, чем на одну ночь, а кто-то всего на пару часов, не дотягивая даже до целой ночи. Но ему стала интересна она. И ещё пару дней назад он думал, что этот интерес взаимен, пока она не огласила своё требование. Что в одно мгновение разрушило всё очарование их дней.       Непризнанная. Он внимательно её оглядел. Камень преткновения. Яблоко раздора. Змей в его собственном саду. Из восьми всего три: гордость, печаль, тщеславие. Он прощупал её ещё раз. Но нет. Отголоски остальных грехов так слабы, что и не грехи вовсе, так, увлечение. Тем интересней исход её выстрелов. Он видел, как серокрылая замерла, немного подумала, закрыла глаза, словно внутренне пытаясь понять, что ей делать. Первый выстрел — совершенно не туда куда хотела, изменив направление в последний момент — тщеславие. Неплохо. Новая стрела, новый выстрел — нет, увы, чревоугодие не твой грех. Стрела, выстрел — печаль. Неплохо. Так что же ты скрываешь, безгрешное ты серокрылое существо? Тебе прямая дорога на Небеса, что ты забыла тут, в Аду?       Нимуэ выдохнула, сбрасывая напряжение. Ей было всё равно на ангелов. Её душа болела за Непризнанную. Но судя по тому, как вспыхнули ярким огнём две тарелки из трех, она справилась. Сердце Нимуэ часто билось. Она до последнего не осознавала, как сильно она переживала за Габи. Но всё обошлось. Она хотела было сделать шаг к ангелам, чтобы дождаться его решения вместе с ними, как вдруг услышала его голос.       — Почему вы до сих пор не в круге, Нимуэ?       Что? Она? В круге?       Люцифер оказался прав.       Она в его власти, он заставит и её. Она наблюдала за ним весь конкурс, внимательно. Замечая любое движение, ловя мимолетный отголосок мысли. И всё, что она видела — злость. К концу он злился явно больше, чем в начале. Знать бы что именно его злит. Знать — чтобы нейтрализовать раздражитель, и, возможно, выиграть время, не дав завершить всё сегодня. Хотя…       Её круг — это и есть возможность.       Может если она справиться не хуже — он продлит, добавит этап? И она сделала шаг. Потом ещё один. Принимая из рук Габи арбалет, видя в её глазах молчаливую поддержку, ощущая её мимолетное касание. У самого круга — рука Советника, протягивающая ей стрелы, которые она уверенным движением вставила в кивер.       И Нимуэ шагнула в круг. Считывающее шипение огня, и огненная стена, но ниже чем у остальных. Просто — обозначить границы, не закрывая её всю. Она осмотрела мишени. Обычные мишени. Без указаний. Без намёков. И неожиданно — вспыхнувшее пламя на каждой, своего цвета, видимое только ей. Разноцветное пламя. И время истины. Прежде всего — для себя самой. Хотя, она и так знала о себе всё...       Он сомневался лишь долю секунды. Мгновенно почти неощутимо проникая сквозь все барьеры. Желая услышать всё, о чём она думает.       — …ные мишени. Что ж, давай, Нимуэ, о своих грехах ты знаешь всё. Кому как не тебе их выбирать…       Она аккуратно вытащила стрелу из кивера, легко и осторожно вложила её в направляющую, натянула тетиву.       — Итак, момент истины, думай, Нимуэ, думай. Твой основной грех — гордость. Гордыня, что змея, обвивает всё твоё существо. Твоё высокомерие, по отношению к остальным ангелам. Потому что ты видишь их слабости, их пороки. Но никогда не видишь их желание что-то исправить. Изменить, стать лучше. Именно это тебя задевает. Именно это делает тебя высокомерной, потому что ты — трудилась не покладая рук и головы, чтобы стать той, кто ты есть. А они видят лишь смазливое лицо и протекцию отца. Им невдомёк, что за всем этим стоит лишь твоя внутренняя сила. Твоя жажда жить. Гордость — твоя демонская твердыня. Самый страшный из возможных грехов, самый лютый по последствиям, самый сложный для искоренения. Твоя дерзость, как основное следствие гордости, твоя непокорность законам, которые ты обязана соблюдать как никто. Твоё умерщвленное смирение, которое тебе не присуще. Твоя невозможность молчать… Гордыня, что полыхает красно-жёлтым пламенем, горит оранжевым огнём…       Нимуэ медленно подняла арбалет, ласково обнимая приклад, удерживая ложе, и делая первый выстрел в горящую оранжевым огнём мишень.       Он удовлетворенно усмехнулся и согласно кивнул. Да, гордыня — её основной грех. Но мало кто понимает все тонкости и нюансы своего греха, мало кто может разложить его на такие составляющие, как это сделала она. Она действительно себя знала. И это сейчас его удивляло.       — Дальше… Что дальше, Нимуэ? А дальше твой второй грех — печаль. Огорчение, тоска, скорбь по ближнему. То, что отравляло твоё существование годами, и продолжает делать это сейчас. Молчаливый ропот на несправедливость. Отречение от всего, что ты знала ранее, сомнение в благости Шепфы. Печаль, твоя вечная спутница. Печаль, твоя вечная подруга. Печаль, что качает тебя в своей колыбели и не дает из неё выбраться… Печаль, временами доводившая тебя до апатии, на грани уныния, застилая глаза своим голубым светом, обманчиво безмятежным, коварным, холодным…       Вскинутый арбалет — и точный выстрел в мишень, горящую голубым холодным огнём.       И снова его кивок, созвучие её мыслей. Глубина её боли, которую он вытащил на поверхность, и которая со временем должна отпустить. Но сейчас — печаль была её страстью, её грехом.       — С третьим грехом проще. Тщеславие. Оно, как никто иной заставляло меня вставать и идти дальше. Я стремилась стать лучшей. Везде. Во всем. И как следствие получала и славу и определённые почести. Я люблю своё тело, но скорее не как красивый сосуд. А как оружие, сильное, тренированное. То, что не подведет, то, что поможет. Зависть — всегда была той силой, что меня подхлестывала. Если кто-то мог лучше меня — я тренировалась до изнеможения, чтобы превзойти, получить удовлетворение, испытать радость. Успехи других — были моей планкой. Заставляли меня быть сильнее. И да, не боюсь говорить о грехах, не боюсь тщеславия. Оно — мой двигатель, оно — мой хлыст. Оно — моя пурпурная мантия, в холодных коридорах властных Небес.       Новая стрела. Новый выстрел. Новая мишень, горящая пурпурным огнём.       И снова его согласный кивок. Тщеславие не всегда простое самолюбование, не всегда глупая и никчемная зависть. Тщеславие не всегда поиск почестей и славы. Иногда, в редких случаях, таких как у неё, оно работает как двигающая сила. Если знать меру. Если знать грань. А она знала. И использовала. И она в этом преуспела.       Нимуэ развернулась, делая шаг к выходу, собираясь покинуть круг. Но он хотел знать всё. Он хотел знать о ней всё, потому что его злость начала угасать.       Он должен был быть — разочарован. Её поведением. Но разочарования не было. Оно ушло почти сразу, как только он понял, что она не играет против него.       Он должен был быть — полон презрения. За её поступок. Но презрения не было. Потому что умело вписать в его планы свою игру способен не каждый.       Он был зол. На то, что она разрушила его едва зародившийся интерес. То, что вдруг отчётливо дало ему понять, что он всё ещё жив. И где-то в глубине своей души он хотел бы, чтобы этот интерес вернулся. И слушая сейчас её исповедь, он ощущал, как злость уходит. Давая понимание, что она глубже чем он думал. Принося осознание, что продолжение игры даст непредсказуемый результат. Но он хотел его знать. А для этого, нужно искоренить злость.       — Куда? — удивленно вскинутая бровь, и её удивленный взгляд. — Продолжайте, Нимуэ.       — Но... У меня нет стрел…       Движение руки — и у её ног пять стрел. Она безропотно наклонилась, подняла их, вставляя в кивер. Легко не будет. За всё надо платить.       Он снова прислушался, желая узнать продолжение её исповеди. Она вздохнула, пытаясь унять сердцебиение.       — Что дальше? Думай, Нимуэ. Гнев. О, да, гнев. Моё сердце было возмущено яростью, я мечтала об отмщении. Я планировала, продумывала, каждый шаг, каждое действие, каждый вздох. Мой разум был омрачен ненавистью, жестокими словами и обидой на отца. Мой гнев толкал меня на убийство. До некоторых пор. Но отголоски моего гнева будут со мной всегда. Потому что я не хочу забывать, я хочу помнить. Чтобы знать, что никто и ничто в этом мире не меняется. Мы те, кто мы есть. Мой гнев, скорее чёрный, как символ жестокости и ненависти, нежели красный, как кровь…       И точный выстрел в мишень, что горела чёрным пламенем.       Да, сила её гнева угасала, но даже на этих углях он ощущал все грани её греха, все мысли, все чувства.       — Грех пятый… Пожалуй чревоугодие. Но даже не в еде, не в пьянстве. Скорее самолюбие. Особенно после того как появилась возможность. Да, я не отказывала себе ни в хорошей пище, ни в изысканных винах. Достигая внутреннего покоя, из чего выливалось самолюбие. Но, да, каюсь, хорошая еда и вино мне тоже не чужды. Хотя этот грех весьма мал… Изысканная еда, определенная стабильность… Как огонь, цвета шоколада…       И точный выстрел в мишень, полыхающую коричневым огнём. Как переходным между жёлтым и красным, как слияние жадности и некоей похоти.       Он удовлетворённо кивнул. И её видение себя самой опять отозвалось робким всполохом на дне его души.       — Их осталось три… Два из них совершенно не моё. Уныние… Нет, это не мой грех, и пока, хвала Небесам, до него далеко. Блуд… О, Шепфа, блуд никогда не был моим грехом. А уж сейчас, я даже не думаю об этом. Слишком иные цели, иные задачи. Да и откровенно, последний раз, который я даже не помню когда был, был откровенно плох. Откровенно. Что отбило, скорее всего, вообще всякое желание этого желать. Остаётся — сребролюбие. Но это тоже не мой грех. Я не завишу от имущества. Мой дом пуст. В нём лишь матрас на полу и диван. Я не мечтаю о богатстве. Мне чужда страсть к камням и украшениям. Да, я знаю о камнях многое, но не люблю их на себе. Я ценитель, нежели обладатель. Скорее, этот грех во мне лишь в качестве опасения старости, и неверие Шепфе, не упование на его благие намерения.       Вскинутый арбалет и чёткий выстрел в мишень, горящую жёлтым огнём.       И его кивок. Потому что она была права. Мишень едва вспыхнула красным пламенем, подтверждая, что любовь к богатству это не её. Но он затребует все мишени. Она — могла ошибаться, думая что это не её грех. Но адский круг не мог соврать. А потому нужны все восемь выстрелов.       — Дальше, Нимуэ…       — Ну, что ж…. их два…. Блуд — цвет страсти…       Выстрел в мишень, горящую красным огнём. И ничего. Мишень не полыхнула.       — Ну и уныние, синее, как смертная тоска…       Снова выстрел, и снова ни намёка на адское пламя.       И всё-таки она оказалась права. Это не её грехи.       И он разрешил ей выйти из круга. Поднимаясь со своего стула, и направляясь к особняку.       Она замерла. Ей показалось, что только что в этом кругу, она вывернула всю свою душу наизнанку. Вытаскивая на поверхность всё самое сокровенное, самое спрятанное. Но видимо в этом и была цель адского круга. Место — для личного покаяния. Место, где ты один на один с собой. Где кроме тебя нет никого. И судить тебя тоже некому. Потому что нет страшнее палача, чем ты сам. Никто тебе не враг, кроме тебя самого. И спасти себя — под силу лишь тебе. Если ты признаешь свой грех. Если ты готов осознать, пропустить, покаяться. И попытаться исправить. Поняв свою неправоту.       Гордыня… Её основной грех… Гордыня, что лечится лишь любовью. Любовь, пламенеющая одинаково, к друзьям и врагам, любовь чистая, братская, дружеская, беспристрастная и оттого радостная. Смирение, просвещение ума и сердца, восхищение и избавление от «сердечной» немоты. Прощение…       И она бросилась ему вдогонку, почти нагнав его у особняка.       — Самаэль…       Он вздрогнул и остановился, решая для себя, обернуться или нет.       — Самаэль, иногда гордость так слепит глаза, что взгляд не видит ничего, кроме собственной самонадеянности.       Он всё-таки обернулся. Признание? Он меньше всего этого ожидал. Он вообще не думал, что она на такое способна.       — Я не умею и не привыкла просить. И только сейчас я понимаю, что, кажется, могла…       Он помолчал несколько секунд. Понимая, что там, в кругу, было лишь начало. Давшее направление мысли, обнажившее проблему. И лишь здесь и сейчас, стоя напротив него — звучало покаяние. Как осознание ошибки, как принятие последствий. Как свершившийся факт.       — Могла, — и он ответил, гася остатки злости. Понимая, что рано или поздно он узнает её тайну. И вот тогда он будет вправе решить окончательно, что с ней делать. А сейчас его выбор был прост: принять её покаяние, или отвергнуть.       — Простите меня…       Она склонила голову. Он зацепился взглядом за её руки, державшие арбалет.       — Арбалет свою миссию выполнил, нужно вернуть оружие на место…       Она вскинула на него удивленный взгляд. Он улыбнулся едва уловимо, одними уголками губ.       — У него есть своя история? — тихо спросила она.       — Пойдёмте, я расскажу…