Семь раз, когда...

      Красная нить оставалась такой же яркой. Сжимала палец маленьким обручем. Лизала кожу, прячась смущенно меж пальцев, щекоча. Тонкая, мягкая ленточка, но такая крепкая…       Чан Гэн мог часами смотреть на тонкие скрученные волокна, скользить взглядом по мягкому телу, что скручивалось кольцами поверх пергаментов, книг и карт, вилось, вилось бесконечно, а затем любовно касалось его руки, обхватывало палец, будто целуя призрачно, будто шепча чуть волнительно:       «Он там! Далеко на заставе… Он о тебе вспоминает. Тебя ему обещали».       Им суждено было встретиться. Это было неизменно, как встреча луны и солнца, и это было необратимо, как накатившая и разделившая их разлука.       Шелковая веревочка сначала мерцала едва заметно, растворялась в свете белого солнца, рассыпалась под дуновением ветра. Ее нельзя было взять, растереть меж пальцев или разглядеть пристально. Ее присутствие было таким же неясным, тревожным, печальным, как все невыраженные чувства, что драли сердце Чан Гэна, будто дикие волки — беззащитную овцу.       Можно было бежать, зарыться в учебу, спрятаться за делами или утонуть в интригах, но легкое онемение не пропадало, напоминало и мучило… Сводило с ума, тянуло вперед настойчиво…       Когда Чан Гэн признался себе в чувствах, он понял, куда его вела тонкая нить.       Его маленький ифу стоял перед ним. На губах танцевала хитринка, подцепляя ловким когтем чужое внимание. Обсидиан глаз сверкал с вызовом, отражая целый мир, который стал для Чан Гэна в какой-то миг невероятно большим…       И пустым без Гу Юня.       Тогда Чан Гэн смотрел на прямые плечи, покрытые щитками наплечников, рондели и пластины нагрудника, переходившие в стальное ожерелье, которое сковывало тонкую шею до самых мочек. Гу Юнь уходил на границу, унося свое присутствие с собой, свой слабый голос с собой, свой тяжелый лекарственный запах с собой. Такой жадный…       Чан Гэн не мог не ревновать его к войне.       В его глазах волки скалили зубы, рвали хваленую броню Черного Железного Лагеря в щепки, выли громко и гулко — все, чтобы не дать уйти.       Чан Гэну было страшно…       Пока он не увидел алый узелок на руке Гу Юня. Пока не увидел красные петли, вокруг пальца. Пока его собственный разгоревшийся пожаром лихорадочный взгляд не соскользнул по невесомой нити вниз, прошелся по дуге и забрался на его руку.       Тогда Чан Гэн долго улыбался глупо, тыкался безуспешно горячими губами в стальные обручи на шее, втягивая горький, плотный запах. Наконец-то сытый, наконец-то счастливый.       Гу Юнь просто смеялся довольно, щуря глаз под моноклем, позволяя глупому принцу держать его руки, которым вскоре предстояло отставить это тепло и мягкость, ждать его где-то исподтишка, незаметно.       Чан Гэн и сейчас улыбался радостно. Лежал привычно в постели, теребил концы тонкой нити бесстрашно.       Ведь нет ничего крепче нити судьбы, связавшей двоих.