Тридцать три

Семья МакКлейнов считалась самой богатой по эту сторону земного шара, поэтому они могли позволить себе все, что угодно. Ну, кроме общения с сыном, разве что. Поэтому, пока отец и мать занимались своим бизнесом, малышом Лэнсом занималась прислуга в огромном семейном особняке. Няня, дворецкий, горничная, повар и садовник - вот и все люди, которые присутствовали в жизни мальчика первые шесть лет. Потом няню уволили, а вместо нее пришли учителя. Помимо стандартных наук ребенку преподавали еще и игру на скрипке, стихосложение, танцы, этикет... чем старше Лэнс становился, тем сильнее он чувствовал себя выходцем из какого-нибудь восемнадцатого века. Зато МакКлейн не чувствовал себя одиноким. В конце-концов, даже когда все были заняты, у него были книги. Огромная домашняя библиотека с целой кучей книг по любым темам и отдельным шкафом, заставленным "фэнтезийным чтивом", как выражался отец. Хотя именно это "чтиво" затянуло Лэнса с головой, даря ему возможность путешествовать по волшебным измерениям, не покидая родного дома, на чем так настаивали родители. Когда же он перечитал все более или менее приличные романы, в ход пошли легенды, мифы и даже детские сказки. А еще, когда ему исполнилось семнадцать, родители приволокли из какого-то жуткого полуразрушенного замка горгулью. Статую из странного гранита установили на западном крыле, прямо напротив окон лэнсовой спальни. Лэнс прочитал кучу книг по фэнтези и искренне верил в существование всяких мифических созданий. Поэтому он твердо решил проследить за ней, усевшись на самом верху, прямо на постаменте. Там было скучновато, читать на ветру и в темноте не хотелось, так что парень просто болтал без умолку, рассказывая своему молчаливому собеседнику - горгулья оказалась юношей с искаженным от ярости лицом - обо всем, что приходило в голову. В первую ночь было облачно и темно, статуя даже не шелохнулась, а вот МакКлейн ужасно замерз, дрожа всю ночь и едва не отморозив пальцы. Вторая тоже не дала результатов, зато кончилась насморком. Дворецкий, неодобрительно поцокав языком на сомнительные развлечения молодого хозяина, вызвал врача. Предписанному "полному покою" юноша с радостью предпочел бы ночевки на крыше в обнимку со статуей, но мог только почти круглосуточно читать, сидя на подоконнике и укутавшись в плед. И поэтому каждое утро имел счастье наблюдать, как лучи восходящего солнца медленно ложатся на вскинутые крылья, а по вечерам - как закат высвечивает застывшую, будто во время атаки, фигуру. Не любоваться этим было невозможно, как было невозможно не влюбиться в пусть перекошенное, но все еще красивое лицо. Когда-то безуспешно пытавшийся писать стихи Лэнс вдруг поймал себя на том, что его мысли, одна за другой, сами складываются в строчки и четверостишия, а в руки просится давно покрывшаяся пылью гитара, когда-то сменившая надоедливую скрипку. Сумасшедшая идея пришла в голову, и МакКлейн, схватив листок и ручку со стола и гитару с подставки, принялся творить. *** Когда ему удалось в следующий раз подняться на крышу, он был во всеоружии: гитара настроена, стихи на музыку положены, композиция выучена до последней нотки. Оставалось устроиться у постамента и, поздоровавшись с единственным слушателем, начать. Расправляю крылья и взлетаю в небо к звёздам Я лечу к тебе на встречу, пролитым тобою слёзам, Ночью пробуждение, а под утро снова в камень, Снова застываю я на крыше зала знаний То ли от холода, то ли от волнения, но голос и пальцы юноши предательски подрагивали, заставляя его менять некоторые аккорды прямо на ходу. Мелодия из-за этого звучало рвано и скачкообразно, но Лэнсу все равно нравилось. Он даже немного жалел, что не сможет записать этот, новый, вариант. Да и слушатель был почти в восторге - так хотел притоптывать задней лапой в такт, что по ней побежала трещина. Трещина?! - Ох, друг, только не ломайся, родители с меня голову снимут и над камином приколотят, - зачастил МакКлейн, откладывая гитару в сторону и приближаясь к статуе, чтобы рассмотреть повреждение подробнее. И тут случилось сразу несколько вещей: из-за туч выползла новорожденная луна, каменная фигура вздрогнула, пошла трещинами и с нее посыпалось нечто, похожее на скорлупу, только толще и из гранита. Лэнс отпрянул, пытаясь увернуться, потерял равновесие и полетел вниз, прямо в заросли маминой жимолости. Но не успел он даже испугаться, как его дернуло вверх, зацепив за ногу. - Мне понравилась твоя песня, Лэнс - подало голос что-то сверху, и МакКлейн, задрав голову, обнаружил именно то, на что рассчитывал, но чего не ожидал. Его за ногу держала горгулья. *** Когда первый шок прошел - Лэнс перестал поминутно спрашивать, не умер ли он, не лежит ли в коме и не снится ли ему все это - юноши уселись на постаменте. Помолчали. - Спасибо, - тихо сказал Лэнс, отстраненно рассматривая своего столь долгожданного собеседника - бледная кожа, выглядящая почти прозрачной, обтрепанные штаны, будто бы лишние на идеальной фигуре. - Я бы себе шею свернул. - Не свернул бы, - улыбнулся в ответ юноша, демонстрируя во всей красе огромные клыки. Когтистые пальцы скользнули вдоль широкого, будто у летучей мыши, уха. - Ты мне нравишься, Лэнс, я не позволю тебе упасть. МакКлейн смущенно потупился, пряча взгляд. - Ты мне тоже нравишься... - Кит, - по своему растолковала повисшее молчание горгулья и поднялся на ноги, больше напоминающие звериные лапы. - Полетели.

Снова лунный свет небес падает на крышу, Сбросив каменную пыль, вновь вижу я и слышу Каменному сердцу, снова кровь моя прильёт, И я вспомню снова ту, что где-то меня ждёт.