Ледокол «Полярная ночь»

Корочкой льда покрывается жизнь, Впивается холод в миллион капилляров, В глаза злые смотрю, в них только: «Держись». И мне от них так тепло. Как же это не странно? Здесь нет света давно, он в глубину окунулся, И мороз щиплет веки солёные, стылые. Я один на планете как будто очнулся. От морозов чужих. Ты опять не вернулся.

🗺️

polnalyubvi — Где ты?

POV Чонгук

      Сегодня точно не мой день. Наш маршрут пролегает через канал Лемейр, а путь мы держим к научной станции, находящейся на 2835 метров над уровнем моря, на леднике. Атомный ледокол, на котором я работаю, служит для того, чтобы давить лёд впереди, прочищая путь кораблю учёных, изучающих гидросферу вод Антарктиды.       Полярная станция, что находится ещё в нескольких километрах от нас, славится тем, что является постоянной, не сезонной, а учёные, которые там живут, могут работать от девяти месяцев до года. Говорят, что там более двухсот человек, а под железным куполом, что над станцией, есть даже почтовое отделение, бар для отдыха и бассейн, для подогрева которого необходим генератор, жрущий литрами авиационное топливо, потому, как мне сказали ребята, от него давным-давно там отказались.       Нам же предстоит встретиться с учёными-гляциологистами, изучающими строение льда и прочие его разновидности. Я мало что понимаю в данной области, так как на ледоколе тружусь простым матросом, а не учёным. Моё дело — транспорт, их дело — наука. Достаточно справедливо.       Я соскучился по дому, очень соскучился. Сегодня пошёл девятый месяц моей вахты, как мы бороздим льды Южного океана и прилегающего к нему моря Уэ́дделла. А кто меня ждёт дома? Ах, да, конечно. Моя сестра Элизабет и её кошка. Компания у меня весёлая, но скудная, ведь это все живые существа, с которыми я повязан. Родом я из Южной Кореи, но по долгу службы пришлось перебраться на Аляску, а Элизабет лёгкая на подъём — схватила кошку, пару сумок, да и умчалась со мной на другой конец света. Люблю свою семью. Хотите знать о родителях? Родителей нет. Отец был таким же моряком как и я, служил на атомном ледоколе, а потом… Крушение на льдах — типичная ситуация и самая нелепая смерть. Я предпочитаю думать, что он жив, но блуждает бестелесным призраком по ледяным пустыням, где белые равнины бескрайние и океан ледяной… А мать, если можно дать ей такое название, оставила нас с отцом почти сразу после рождения Элизабет. — Чон Чонгук! — мои думы прерывает строгий голос капитана. — Мы прибыли на место! Выходим строго по одному, проход к станции завален снегом, потому придётся расчищать вручную. Учёные подготовили для нас важную информацию, которую необходимо принять в работу сегодня же.        К станции путь долог, холоден, постоянные препятствия в виде растрескавшегося льда и занесённой дороги мешают проходимости. Нам приходится преодолеть не один ледяной тоннель, вырытый командой находящихся на станции людей. Обжигающий холодный ветер до костей пробирает, но мы идём всей командой гуськом, а наш капитан и команда учёных ведут нас, как самые настоящие мамы-утки по нужному маршруту. То, что я вижу перед собой — привычно. Даже слишком. Ведь иссиня-белый цвет не слепит меня уже — глаза привыкли. Выйдя из тоннеля, перед нами вырастает большое здание, с куполообразной крышей, а следом за ним небольшие домики, схожие по строению с бараками, но как я понял, на этом «мёртвом» материке есть место не только работе, но и развлечениям. Самым интересным было то, что на одной из самых технологичных станций есть пути почтовых сообщений, а вертолёт раз в год доставляет туристов на станцию, где работники устраивают небольшие экспедиции и туристические экскурсии. Я бы не хотел полететь сюда в отпуск. Как насчёт Бразилии?       По прибытии на полярную станцию, нас проводят в небольшую комнату переговоров, где разрешают раздеться и усесться на неудобные стулья, стоящие в ряд. Как объяснил капитан, нам придётся провести сутки здесь, пока наши гляциологисты будут передавать информацию о гидросвойствах вод и льдов местным учёным. Один из них как раз сейчас стоит у трибуны, вещая что-то про деятельность полярной станции на английском. Честно говоря, я слушаю его вполуха, ведь мне совсем неинтересно. Моя работа — на ледоколе, а не здесь.        После конференции я замечаю, что наша команда отправляется в столовую, где нас обещают вкусно накормить. Усевшись за один из столиков, я молча сканирую взглядом помещение, охватывая в радиусе взора незнакомые лица. Один из норвежцев, что работает на станции, пялится на меня достаточно откровенно, но я не придаю этому значения, хотя бы потому, что для человека, возможно, в диковинку увидеть новых людей, проведя здесь Бог знает сколько времени. Я иду за едой, проходя мимо, а он, бросив пластиковую ложку в чашку, смотрит безотрывно, кутаясь в какой-то дурацкий вязаный шарф. Что на него нашло? Я бы мог сказать ему пару любезностей, чтобы так не пялился, но не хочу замёрзнуть «за бортом» в крайне минусовую температуру, зная, как здесь ценят сплочённость и единое мышление. Да и зачем мне подводить свой коллектив? Мы сюда не развлекаться приплыли. Меня через два месяца ждут развлечения дома, когда я наконец увижусь с Элизабет, и мы обязательно посетим её любимое кафе, где готовят сказочные бургеры со рваной свининой.        Когда я прохожу, этот странный парень цепляет меня за руку, слегка притягивая. — Эй, а ты кто такой? — спрашивает он, с округлившимися глазами. — Сейчас какой месяц? — Август, — отвечаю я спокойно, изумляясь от того, что он потерян во времени. — Мы на ледоколе приплыли с группой учёных. Завтра уплывём. И руку пусти. — А, — хлопает он глазками — большими, карими, такими глубокими. — Прости, — отпускает. — Я просто… Просто… Ай ладно. Я думал, что уже новые вахтовики прилетели, а я всё тут прозябаю. Мне просто нужно выспаться. Без обид, окей?        Я молча киваю и ухожу, почти не глядя на него. Мне абсолютно безразлично, что за тараканы в голове у странного парня и о чём он там призадумался. Да и не удивительно, что он позабыл какой сейчас месяц. Я иногда тоже судорожно листаю календарь перед сном, едва засыпая на своём койко-месте в общей каюте под громкий храп коллег.        Придя в себя, я вижу, как этот парень держится за голову, почти не кушая. Мне его немного даже жаль. Решаюсь подойти, узнать, как он там вообще, потому что выглядит он максимально плохо. — Эй, парень, — я хочу дотронуться до его плеча, но он резко дёргается. — Слушай, ты в норме? — Нет, — отвечает громко, чтобы наверняка я услышал. — А ты?        А что я? Я разве похож на потрёпанного и уставшего? — Я в норме. Ты уверен, что тебе не нужна помощь? — делаю заинтересованную интонацию в голосе, будто мне не наплевать. — Как-то ты странно выглядишь. Давай я тебя отведу в твою комнату, — я предлагаю помочь по доброте сердечной, а он поднимает голову, рассматривая меня очень подробно. — Покажи, где ночуешь. — Окей, северный мужчина, я и правда чувствую себя полным дерьмом, — соглашается парень, вскакивая из-за стола, застёгивая наспех тёплый пуховик цвета хаки. — Я просто здесь уже почти год, если точнее — десять месяцев. Одиночество меня сжирает. Прости, что оправдываюсь и рассказываю о своей жизни, но ты первый, с кем мне за последнее время удалось обмолвиться словечком.        Киваю и иду за ним в его убранства, пытаясь понять, что с ним не так. На вид здоровый, крепкий парень. Тёмные слегка растрёпанные волосы, но даже в таких условиях выглядят достаточно ухожено. Нос большеват, но и у меня не маленький пятачок, так что вряд ли я бы назвал это изъяном. Глаза его меня зацепили: такие большие, необычные, глубокие. Я таких никогда не видел. Всю жизнь я предпочитал голубоглазых, а тут какие-то карие глаза взяли верх надо мной. Я не привык кому-то открываться в своих чувствах, и с ним я не пытаюсь казаться другом, просто проводить нуждающегося в свою комнату и скрасить своей компанией несколько минут его жизни. Мне самому одиночество уже глотку рвёт, выворачивая наизнанку, но я ещё держусь, работа иногда спасает, не даёт сдохнуть, а у этого мальца дела уж совсем плохи. — Слушай, а как тебя зовут? — вдруг интересуется мой попутчик, кутаясь до носа всё в тот же пёстрый шарф, пока мы переходим через всё помещение столовой, а мои коллеги взглядом меня провожают, будто призрака увидели. — Ты не подумай, что я навязываюсь, мне просто интересно знать, как зовут единственного человека во всей Антарктиде, кто вымолвил словечко в мой адрес. — Я не настроен на болтовню, но если тебе интересно, то я — Чонгук, зови меня просто Чон, — хмыкаю я, замечая на его лице лёгкую растерянность. — Как зовут тебя мне не особо интересно, — пусть и строг, но по делу, ведь я завтра уплыву, он и имени моего даже не вспомнит, а его имя знать даже не желаю. — Да ну и ладно, — кажется, что парень фыркает, пытаясь заглушить обиду в голосе. — А вообще тогда я не скажу, как меня зовут. Я, как и ты, кореец. — Важная информация, — выпаливаю я, тем самым обижая его ещё больше. — Конечно. Очень важная. Мы же земляки! Правда, живу я в Норвегии последние пять лет… — парень задумывается на секунду, приоткрывая нам двоим дверь в ледяное неотапливаемое помещение, являющееся переходом в другую часть полярной станции. — А я с Аляски, — зачем-то говорю я, хотя совершенно не настроен на конструктивный диалог не пойми с кем. — Живу с сестрой и кошкой. — Важная информация, — цитирует он меня, посмеиваясь.        Смех его, на удивление, приятный. Даже в таком холоде вызывает толпу мурашек под тонной тёплой одежды, напяленной на мне в несколько слоёв. — Передразнивать взрослого человека вздумал, — я поворачиваюсь к нему лицом, пока улыбка с его губ медленно сходит на «нет». — Уважение имеется у антарктического народа? — Не-а, меня этому не научили, — отвечает, но при этом пытается поддерживать добрую нотку в нашем разговоре, — не говори так, будто ты дед. Тебе лет 30, ведь так? А мне 25. Недалеко ушли. — Мне 35. Десять лет разница — это всё-таки серьёзная заявочка, — я, что, с ним заигрываю? Это максимально странно. — Слушай, а сколько времени? — Обед, первый час, — хмурится парень. — Ты здесь на сколько? — А тебе что? — меня коробит этот вопрос, ведь я совсем не рад тому, что нам пришлось остаться в этой дыре на целую ночь, пусть и комнаты нам выделили вполне комфортабельные. — Мы могли бы встретиться на ужине. Сегодня будут подавать пиццу, я люблю пиццу, — предлагает парень, а мы вместе всё идём и идём по каким-то тёмным помещениям, которым ни конца ни края, но так я хотя бы узнаю, где меня самого поселят на текущую ночь. — Не люблю пиццу, — нагло лгу я, мечтая просто рухнуть в кровать и проснуться завтра утром. — Мы скоро дотопаем до хором твоих царских? — Они вовсе не царские. Обычная комната, коих здесь несколько сотен, — пожимает плечами парень, пытаясь разрядить обстановку моего недовольства. — И мы почти пришли. Пожалуйста, не бурди.        Я поражаюсь его открытости и спокойствию, при том общается он со мной весьма специфично. Оно и надо думать, его окружает в течение длительного времени один и тот же пейзаж, он общается с одними и теми же людьми и, вероятно, достаточно однообразно проводит свой каждый день.        Однообразные узкие помещения сменяются более мягкой цветовой палитрой, и я понимаю, что мы пришли к жилым комнатам. По описанию своих коллег, я понимаю, что моя спальня находится буквально в нескольких метрах от идущих нас, тем более когда номер каждой комнаты указаны на дверях. Моя — сорок третья. И когда мы подбираемся ближе именно к ней, этот самый новый знакомый шоркает ключами в соседней двери — сорок второй. — Ты живёшь здесь? — уточняю я, отхаркиваясь от застоялой мокроты. Всё-таки не каждый день я нахожусь на Южном полюсе. — Моя комната соседняя. — Да? — он спрашивает так интересно, поднимая одну бровь, что я и сам сомневаюсь в истинности своих слов. — А мы даже соседи. Круто! Теперь тебе точно не избежать совместного похода на ужин. Спасибо, что проводил. Ты мне правда помог. Я неважно чувствовал себя.        Проморгавшись и помявшись на месте, я кротко киваю, пожав ему руку. — Сдаюсь, — киваю я ещё раз, но уже с бо́льшим интересом. — Как твоё имя, одиночка? — Ты отказался от этой информации, а дважды я не повторяю, — он мне подмигивает с усмешкой на губах. Мне становится дико обидно и неприятно. Меня только что отшили? — Поэтому сдавайся сколько угодно, северный мужчина. Моё имя начинается на «Т». На досуге можешь заняться подбором имён. Удачи. А на ужин я зайду за тобой ровно в 17:00.        Мне интересно, он сейчас серьёзен или издевается, но я не настаиваю, просто пожав плечами. Он же жмёт плечами в ответ и заходит за дверь, оставляя меня одного в коридоре. Такое вот выдалось знакомство.        Я, в свою очередь, тоже вставляю казённый ключ в замочную скважину, поворачивая два раза. В моей комнате меня уже должны ждать вещи первой необходимости, ведь даже ночь провести в вечной мерзлоте - мероприятие не из простых. В стену у односпальной кровати вмонтирован небольшой генератор, который поддерживает обогрев в этой комнате, а тёплые зимние вещи аккуратно сложены в шкафу с небольшими квадратными ячейками. Благо, мне они сегодня не пригодятся. Здесь же находится компактный санузел, где есть удобства в виде унитаза и крохотной душевой кабины.        Помывшись и переодевшись в трико, я укладываюсь на кровать, укрываясь с головой в мягкое ватное одеяло. За тоненькой стеной я слышу копошение и звук падающей воды, и подозреваю, что сейчас тот самый парень наверняка моется. Я о нём знаю совсем мало, можно сказать ничего, но зато я точно уверен, что сон в Антарктиде у меня впервые.

🗺️

izzamuzzic — only fear of death

       Сон мой тревожен, постоянно докучает посторонний звук, идущий извне. Как я понимаю, это буровая станция работает так громко, что уши в трубочку сворачиваются. Как здесь спят постоянные жители — загадка. Да ещё и под ухо кто-то насвистывает. Глаза открываю нехотя, понимая, что за небольшим иллюминатором темень гнетущая. Был бы сейчас не август, ночь бы даже не кончалась. В дверь упорно стучат, сопровождая каким-то вытьём. Вскакиваю резко, думая, что проспал отплыв ледокола, но нет. Открываю дверь и вижу, что этот самый парень на букву «Т» стоит и пялится на меня, повязывая шарф на шею. Выглядит он посвежее и пободрее, потому решаюсь спросить, хоть и не люблю лезть не в своё дело. — А ты чего спишь-то днём? Работать кто будет? — сонным голосом вылетает из меня сарказм. — Кто-то, — лыбится парень, оголяя зубы. — Я тоже буду. Просто сегодня у меня выходной. График у нас плавающий, знаешь ли. — А кем трудишься? — продолжаю я задавать вопросы, удивляясь сам себе. — Так и будем стоять на пороге и трындеть? А собаку мою хочешь знать как зовут? — парень повышает голос, но не со злости, а от веселья, вытягивая меня за руку. Благо, что я лёг спать одетым. — Не интересно, — фыркаю я, вырывая руку. — Ты, видимо, думаешь, что мы друзья, не так ли? Голос не повышай. Это, во-первых, а во-вторых, если не хочешь отвечать сам, то и мне вопросов впредь не задавай. Понял? — Не понял, — он облокачивается на дверной косяк, наблюдая, как я привожу себя в порядок. — Ладно. Я работаю здесь учёным-метеорологом. Изучаю всякие колебания температур, слежу за температурными аномалиями и просто делаю скучные еженедельные отчёты. У меня даже есть своя небольшая станция, где я провожу рабочие дни. Жаль, тебе нельзя будет взглянуть на неё одним глазком. — И правда. Жаль, — соглашаюсь я, подавляя в себе детское мальчишеское любопытство. — Долго возишься, — констатирует факт он, — пошли уже! — Не указывай. Мне ещё со своей командой нужно встретиться и поговорить, — говорю я как-то по-злому, и мы идём на ужин своей дружной одиночной компанией, словно закадычные друзья. Не зря моя команда всегда удивляется, что найду общий язык с кем угодно, даже с дикими пингвинами и белыми медведями. Такой я человек.        В столовой меня встречает гомон и гогот разных голосов, обсуждающих насущные рабочие проблемы. За одним из столов я вижу свою группу, куда и направляюсь, оставляя своего спутника в одиночестве. Хватит с него моего общества, в друзья я не набивался и даже не собирался. Поддержал, проводил до комнаты и достаточно. Я даже не оборачиваюсь в его сторону, тем не менее он проходит мимо с каким-то унылым выражением лица, усаживаясь неподалёку за тот же стол, где я впервые его увидел. — Чонгук, — обращается ко мне капитан, — с тобой всё в порядке? И тут друзей уже отыскал. Я не удивлён. Но… — Это не друг, — отрезаю я, строго глядя на капитана. — Что, но? — Товарищи матросы, — начинает капитан, оглядывая всех присутствующих, радующихся скорейшему отплытию, — сегодня пришло известие с ледокола. Вернее, от рабочих, что там остались для техосмотра. Повреждён один из трёх двигателей, потому мы не можем выплыть сегодня. Нам необходимо ждать вертолёт с запчастями для ремонта. — Новость неутешительная, — добавляет один из моих коллег, сидящий подле меня. — День, два ещё тут проторчим? — Один месяц, — произносит тихо капитан, будто ножом по сердцу скребёт. — Запчасть будут доставлять из России, там находится крупное производство судов и ледоколов, в том числе. Но эти запчасти ещё не готовы. На изготовление нужно, как минимум, месяц. Но не отчаивайтесь, мы будем жить в комфортных условиях, а после такого «отпуска» сразу отправляемся по домам, как только доплывём до нужного порта высадки. Условия здесь более чем комфортные: есть развлечения, работа, еда. Что нам ещё нужно? В конце концов, это не навсегда, — капитан выглядит воодушевлённым, и все вокруг заряжаются его позитивным настроением. — Здесь есть почтовая служба, мы даже можем родственникам письма написать? — уточняет один из моих коллег. — Конечно. Это точно плюс, — поддерживает капитан, соскребая остатки бефстроганова с жестяной чашки. — Думаю, что всё будет в порядке. Я буду жить неподалёку, где находится жилой блок для руководства. Вы всегда можете меня найти там. — Так точно, капитан, — вторят все в один голос, что создаёт небольшой шум, отдающийся эхом по пищевому блоку.       Остаток вечера я мысленно радуюсь тому, что нам придётся здесь провести остаток вахты. Я люблю необычные путешествия, разные страны, но очень не люблю общение с людьми. Я только надеюсь, что мне не нужно будет с кем-то общаться всё это время, ведь насколько я слышал, на станции даже имеется комната релакса, где я смогу отдыхать и читать книги. Не жизнь, а сказка. Интересно, знает ли мой временный сосед о том, что я здесь задержусь? Интересно это уточнить, ведь, как правило, работники станции знают чуть больше других людей.       Я настолько обрадован своим мини-отпуском, что на радостях не замечаю, как сажусь к этому странному на букву «Т». — Признавайся, — подначиваю я его, улыбаясь как сумасшедший. Я вижу, что ему слегка не по себе. — Знал, да? — Ты в порядке? — скромно интересуется он, насаживая тонкие ломтики мяса на вилку. — Снега антарктического наелся что ли? — Да нет, — хмыкаю я, расслабляясь в движениях, и облокачиваюсь на стол двумя локтями. — Мы остаёмся на месяц. В ледоколе нашли повреждения. Вынужденная мера, скажем так. — И что? — он поднимает одну бровь. — Веселить тебя? — Просто я был бы не против, если бы мне провёл тут экскурсию, чтобы я лишний раз тебе не докучал, — выпаливаю я как на духу, заглядывая в его изумлённое лицо с приоткрытым ртом. — Замечательно, — хлопает в ладоши он, — браво, Чон! Мне кажется, что мы не друзья. Не так ли? Ты сам мне так сказал. — Не друзья, — киваю я, не понимая к чему он клонит. — Но можем ими стать. На два месяца. — Смотри не пожалей. Друг из меня никудышный, честно говоря. Но если ты так решил, то пусть так и будет. Сегодня тогда после ужина жди меня у дверей комнаты. Ломиться я к тебе не собираюсь, — парень задумчиво наклоняет голову к тарелке, продолжая молча трапезу. Я понимаю, что сделал что-то не так, от чего мне становится как-то не по себе. Да и с какой стати мне должно быть стыдно? Я даже повёл себя по-человечески. Что ещё он от меня хочет? — Так ты не сказал ещё, как тебя зовут, — напоминаю я, надеясь на положительный ответ с его стороны. — Это так важно? — он открыто ухмыляется. — Конечно. Мне было бы проще и интереснее звать тебя по имени, — признаюсь я, испытывая уже азартный интерес. — Тэхён меня зовут. Ким Тэхён, если тебе так будет проще, не вижу смысла скрывать, северный мужчина, — глаза его становятся больше, увеличиваются в диаметре зрачки, когда он так нахально залипает на моё лицо. И я бы соврал, не испытывай я того же. Мы оба безоговорочно смотрим друг на друга, а он думает, наверное, что мы с ним из одного теста слеплены, раз оба любим холод, но, признаться честно, я холод терпеть не могу, но по иронии судьбы, я всегда был вынужден пребывать в этих заледенелых краях. Ну, конечно, это всё по работе. А если бы мне предложили съездить на какой-нибудь курорт, то я не раздумывая выбрал бы Мальдивы, но никак не Антарктиду. Только вот на Мальдивах такого, как он, я точно не встречу, потому и сижу, смотрю прямо в его глаза. Они орехового цвета, настолько красивые, что у меня дух спирает. Его взгляд устремлён куда-то в область моих губ, зрачки бегают туда-сюда, и я не понимаю, что он хочет от меня, но нам двоим это нравится. — О чём задумался, Чон? — окликает он меня, слегка потормошив за плечо. — О том, что я не встречу тебя на Мальдивах, — говорю я правду. А мне разве есть что скрывать? — Какие откровения от северного мужчины. Не сказал бы, что такие слова для меня неожиданны, — говорит Тэхён, а я замечаю, как лицо его расслабляется, а губ касается нотка смущения, но лишь на секунду. Почти неуловимо. — Ирония вся в том, что дальше этой ледяной пустыни мне никуда не деться. Разве что домой, когда моё добровольное заточение перестанет существовать. — Тебя тут никто не держит. Мы сами строим себе тюрьму, из которой, к счастью, можно выбраться, — успокаиваю я то ли его, то ли самого себя. Пока ещё не понял сам. — Держит или нет — не суть. Ведь в чём вся соль, Чон, я не вижу другой жизни без этой мерзлоты. А ещё не вижу её без науки и льдов. Понимаешь, мы повязаны тут все вместе и трудимся на благое дело. Я не претендую на статус гения, но и не глуп. Тогда скажи, зачем мне растрачивать свой ум и способности в метеорологии на эфирную справку о погоде или же статью в газете? Люди ещё не изведали Антарктиду настолько, чтобы отсюда можно было так легко сбегать. И ты, Чон, как никто меня понимаешь, — разговаривает он в утвердительной форме, кивая головой, что мне крайне не нравится. С какой стати он взялся решать за всех? — Ты слишком много на себя берёшь, — вздыхаю я, собираясь уйти прочь из столовой. Такие слова в некотором смысле меня задевают, ведь каждый сам волен ковать своё счастье. Мне, как оказалось, нужно многое обдумать.        Он меня не останавливает, а напротив, даже не глядит мне вслед, хоть я иду почти спиной, обернувшись на все сто восемьдесят градусов в его сторону. На выходе из столовой я сталкиваюсь со своими ребятами, что сообщают мне приятную новость, а именно: скоро нам доставят запасную часть для ледокола. На какое-то время беспокойство меня отпускает, я выкидываю эту ситуацию из головы, бредя до выхода из помещения, где меня ждёт моя команда, с которой я отправляюсь в большую комнату отдыха, дабы прожечь свободное время в ожидании.        Возвращаюсь в корпус уже за полночь, когда все спят. Мы с парнями ранее нашли креплёного вина и немного выпили накануне. С кем не бывает? Тем более тут, в северных широтах, где яйца звенят от стойких минус шестидесяти. Хорошо проспавшись в своей комнате, я прислушиваюсь к соседней, но там стоит сплошная тишь, даже без намёка на какое-либо движение. Пожав плечами и убедившись в том, что я чувствую себя относительно неплохо, я ощупываю своё лицо, тело и напоследок щипаю за икру. Больно. Чувствую. Такие процедуры приняты у полярников, особенно если проснулся с похмелья, ведь при обмерзании конечностей боль парализует, вызывая болевой шок. В этот период можно ничего не ощутить. Мало того, даже не понять, что с тобой стряслось. Но сегодня со мной всё в порядке.       Три дня мы с Тэхёном не виделись, он не заходил ко мне, а я не интересовался им, да и на приёмах пищи как-то не пересекались, стараясь держаться «своих». На сегодня запланирована вылазка к ледяному тоннелю, к северу от станции. Капитан сказал, что некоторые из команды рабочих попросили нас помочь очистить от снега метеостанцию, которой заведует парочка метеорологов. Слышу слово «метеоролог» и дёргаюсь, тряся головой. Так вот почему я не слышал с утра никакого шума, так вот почему этот Тэхён был совсем безразличен ко мне вчера. Пазл складывается в единую картинку. Ловлю себя на мысли, что я с ним знаком ровно три дня, а уже думаю о его судьбе больше, чем о себе за всю свою жизнь.        С горем пополам прибыв на место, нам раздают снеговые лопаты, показывая место работы. Перед глазами сплошная белая пелена, выделяется из неё лишь шар и небольшая будочка, окрашенные в сигнально-красный цвет. В окне этой бытовки я улавливаю неторопливое движение, силуэт мне узнаваем. Пуховик цвета хаки так и мельтешит перед глазами. Человек в окне даже не оборачивается, а ведь обычно люди имеют привычку чувствовать на себе чужой взгляд.        По моим подсчётам проходит несколько десятков минут, прежде, чем нас благодарят за помощь и отбирают лопаты. Но я не могу просто сбежать. В конце концов, я всегда хотел понаблюдать за работой метеоролога. Беспардонно вваливаюсь в бытовку, а Тэхён уже на меня таращится, видимо, заслышал копошение у двери и решил обернуться на звук. Выглядим мы сейчас оба крайне нелепо, ведь я стою и улыбаюсь как придурок, а он, округлив глаза, пялится и кутается в свой глупый пёстрый шарф, который меня невероятно бесит, я и сам не знаю почему. — Чего припёрся? — звучит от него грубо, так по-хамски. — Тебе было плевать на меня. А я тебя не звал. — Грубовато, — отмечаю я, усаживаясь на потрёпанный диван, скидывая здоровенные унты. — Ноги просто ноют от холода. Прогонишь страждущего? — Пошёл вон, — безапелляционно. — Дай отогреться, — прошу я, не считая это чем-то унизительным или дурным. — Ты же человек хороший, внимательный. — Ерунда, — опять отмахивается от меня, расчерчивая что-то на ватмане. — Не мешай тогда работать, помолчи. — Ты вчера тоже работал? — уточняю я, понимая, что все эти дни Тэхён то ли не ночевал в своей комнате, то ли старался вести себя максимально тихо. — Не твоё дело, — Тэхён поворачивает на меня голову, громко вздыхая. — Ну вот какая тебе разница? Я не ночую больше там. Временно живу здесь, доволен? — В чём причина? Может, вернёшься? Здесь, наверное, очень холодно по ночам, — я действительно беспокоюсь, ведь мне небезразличен этот странный парень, а должен. — Нет, — заявляет он твёрдо, с безумным холодом в голосе. — Понял, — киваю я, понимая, что своим присутствием раздражаю этого человека больше, чем даже он меня в первый день. — Тогда я пошёл. А ты, если что, заглядывай. Мы уплываем скоро, а я бы хотел узнать тебя получше.        Я выжидаю хотя бы слова от него, но он молчит, стоя спиной ко мне, продолжая чертить. — Вот чего ты хочешь от меня? — он со злостью бросает карандаш в сторону, резко разворачиваясь. — Просто пообщаться, — говорю я, разводя руки в стороны. Мне стыдно признаться, что он мне симпатичен, а ещё я очень долго нахожусь в рейсе и света белого не вижу. — Не ври, Чон, — обрубает под корень мои дальнейшие попытки быть добрым и внимательным. — Если тебе нужен секс, то давай им займёмся? Мой гей-радар меня никогда не обманет, никогда не введёт в заблуждение. Я тоже тебя хочу, окей? Очень хочу, Чон, безумно. С первого дня, как увидел. Ты такой сильный, красивый, мужественный. Я очень таких люблю. Вытрахай меня прямо на этом драном диване. Давай! — Тэхён глупо меня провоцирует, идя ко мне, приближаясь к моему лицу, глядя в глаза, в которых я не вижу абсолютно никаких эмоций, кроме бесполезной злости и ярости. — А мой радар чует, что ты просто заебался от жизни, — я выдыхаю ему в лицо, на что он зажмуривается, сжимая губы в одну тонкую полоску. — Если ты хочешь секса, то давай займёмся, но будет ли это правильным? — Я заебался, Чон, катастрофически заебался. Тот разговор с тобой дал мне толчок к тому, чтобы покинуть это место прямо сейчас. Моя вахта кончается очень скоро и я на неё больше не вернусь. Я принял решение, — взгляд его отстранённый, ледяной, что ни одна вьюга не сравнится с ним по уровню ледяных осколков на один квадратный сантиметр атмосферы. — Понимаю, — молвлю я, действительно поддерживая его. — Это правильный выбор. Любой выбор, который ты сделаешь, будет правильным, — я тушуюсь, когда он обвивает мою талию руками, прижимаясь побледневшим лицом к кромке моего пуховика. — Я никогда не думал, что на краю света встречу человека, способного меня понять. Я так несчастен, Чон, — глаза Тэхёна не наливаются слезами, как могло мне сперва показаться, он просто выговаривается. — Так несчастен. Ведь меня даже дома никто не ждёт, прикинь? Сраной собаки нет, лишь одинокий шёлк простыней, куда я приду после очередной тусовки в зассаном клубе на окраине, свалюсь на постель, даже не снимая белья, а потом усну. И желания проснуться у меня не будет.        Не хочу болтать лишнего, просто прижимаю его к себе, успокаивая плавными поглаживаниями по волосам. — Куда я пойду, если больше не будет вахт, не будет работы? Буду заедать своё одиночество бургерами, запивать колой и жирнеть, потом найду парня на сайте знакомств, с которым трахнусь в какой-нибудь захудалой сауне, — парень нервно смеётся, отходя от меня на расстояние, ближе к своему столу. — Вот и вся моя жизнь, шаришь? Так что ты в ней лишний. Но знай, что моё предложение в силе. Трахнемся и разбежимся. Тебе и мне будет круто. Я, конечно, не знаю, может быть тебя там жена ждёт на суше и четверо детей, но смотришь ты на меня, увы, небезразличным взглядом. — Как скажешь, — киваю я, успешно ретируясь обратно на засаленный диван, снимая куртку, которую подложу под задницу. — Тут и правда холодно.        Тэхён кивает головой, щуря глаза. Усаживается на свой стул он медленно, рассеянно рыская по столу в поисках своего карандаша, брошенного ранее куда-то в сторону. — Мне нужно работать, — предупреждающе шепчет еле слышно, но звук эхом отражается от стен, обшитых сэндвич-панелями. — И старайся не смотреть в мою сторону, твой взгляд меня напрягает. — Может, тогда дашь мне что-нибудь почитать? Я ж тут со скуки сдохну, — я откидываюсь на спинку, расставляя колени в стороны. В помещении довольно сыро, как бы Тэхён это не отрицал. Ноги, будучи в термо носках, мёрзнут так, будто их окунули в жидкий азот. На стене, что напротив меня, висит карта осадков за вчерашнюю дату, рядом с ней небольшой календарик прибит, где число радует мой глаз. Скоро домой.        Неожиданно для себя самого я уснул. Прямо так, сидя на диване. Физический труд днём, сырость и мерзлота сейчас сделали своё дело, а организм требует теплоты. Оглядываюсь по сторонам, замечая, что Тэхён всё ещё работает в поте лица, закинув ноги на письменный стол. — Проснулся, — утверждающе цедит сквозь зубы Тэхён. — Чай с лимоном для мистера Засыпашки. — Мистер Засыпашка? — хмыкаю я. — Звучит мило. На тебя не похоже, слушай. — Я непредсказуем, прости, — извиняется он наигранно, присаживаясь рядом. В его руках жестяная чашка на деревянной подставке, которую он протягивает мне. — Спасибо, — благодарю его я, стараясь не засмеяться с милого прозвища, данного мне. — Не обращайся больше, — вновь он показывает свою вредность. — Ты уходить собираешься? Или так и будешь тут занимать место своей тушкой? Мне одному мало здесь места для сна. — На улице уже темно, дорогу замело, раскопают только утром. Ты и сам знаешь это. Моей смерти хочешь? Может быть, мне отправиться к пингвинам? А диван раздвигается. Вообще-то, — упоминаю я сей факт, прекрасно зная, что он придуривается. — А, да? Как жаль, что придётся тебя всё-таки отправить рыть снег или на поиски пингвинов, — Тэхён жестом просит меня свалить с места, пытаясь в одиночку сдвинуть тяжеленный застарелый механизм. — Тебе помочь? — вежливо уточняю я, хоть мог бы и не спрашивать, но навредить его гордости не очень хочется. — Себе помоги не лезть ко мне, — опять огрызается. Благо, что терпение моё безгранично, благодаря странствиям долгие годы. — Ладно, — я ухмыляюсь, присаживаясь на его рабочий стул, пока он корячится, еле-еле справляясь. — Кстати, подушка у меня одна. Ты спишь на своей руке. — Без проблем, — соглашаюсь. — И не в таких условиях ночевал. Ты за меня не переживай, я не такой неженка, как ты. — Смешно, — у Тэхёна на губы напрашивается язвительная улыбка, но он всячески её подавляет. — Смотри, как бы эта неженка не съездила тебе во сне промеж рогов. — Я чутко сплю, — смеюсь над ним. — А я бы с тобой в принципе не спал, но ты навязался. Так сложно оставить меня в одиночестве? — всё ещё возмущается Тэхён, укладываясь на жёсткий диван, который характерно скрипит под тяжестью тела. — Присоединяйся. — Уже можно? — интересуюсь саркастично. — Ложись спать, мне опять завтра работать, пока тебе бездельничать и отдыхать. — Спасибо тебе за заботу, человек, с именем на букву «Т», — вырывается у меня неосознанно, что вызывает у него неуверенный хмык. — Доброта возвращается бумерангом. — Хорошо! — прикрикивает он на меня так громко, что я сам подскакиваю. —  Только дай спать!        Нервность его пугает меня, так и с катушек слететь недолго. Молчу, пытаюсь заснуть, переживаю за моральное состояние соседа по лежбищу, а тот пыхтит от злости и не собирается успокаиваться, потом слышу копошение и вновь тишину. Снова беспокоюсь. — Ты чего? — шепчу куда-то в темноту. — Всё в порядке? — Спи, мне нужно сделать укол, — шипит он, пытаясь нащупать в темноте свою сумку. — Тебя это волновать точно не должно!        Слышу грохот, резко вскакиваю, пытаюсь собраться с мыслями, сдержаться и сохранить самообладание. Тэхён пытается подняться с пола, вновь рыскает в темноте в поисках чего-то. — Тэхён, что подать? Что тебе нужно? Тэхён! — кричу я, пытаясь поднять его с пола, он почти не двигается, лишь произносит слова неразборчиво. — Быстрее, сумку… — уже почти сипит. — Срочно, Чон. Я могу впасть в кому. Найди инсулиновый шприц, он очень маленький, тонкий, не спутаешь.        Быстро соображаю куда Тэхён мог забросить сумку, слепо нахожу её, не помня, как достал шприц и сделал то, что Тэхён просит — вколол инсулин ему в живот. Можно было бы и в плечо, но так было гораздо быстрее и проще, чем лезть под тугой рукав. Переношу парня на диван, пока он приходит в себя, согреваю его руку своей, стараюсь контролировать пульс. Я совсем не знаю, что делать в таких случаях, хоть и проходил неоднократно курсы по оказанию медицинской помощи. Диабет для меня неизведанная пустошь, как и его обладатель. Я представил последствия моего отсутствия, если бы я не навязался на эту, как оказалось, полезную ночёвку, и мне стало страшно. Можно сказать, в первые за свои 35 лет я испытал беспокойство за постороннего человека.        Укладываюсь подле него, следя за дыханием. Оно ритмично, не перегружено, адекватно. Лёжа на спине, он подрагивает ногой, что одета в тёплый шерстяной носок, а я укладываюсь так, чтобы ему было удобно, подгибая его руку себе под шею, кладу голову на его грудь. Она вздымается и затихает, вздымается и затихает. Думаю, что сейчас он уже видит сны. Под его устало-болезненное сопение я засыпаю, стараясь не отпускать его вторую ладонь из своих тисков. Ему так будет спокойнее. Сегодня он не одинок.

🗺️

Agust D — Interlude: Set me free

       Я не замечаю, как подкрадывается ленивое утро, мои переживания вновь оживляются, будто я очухиваюсь от многолетнего сна. Рука, что сжимала запястье Тэхёна, затекла, но стараюсь не обращать на это внимания. Я бесстыже разглядываю его, пока он спит. Чёлка слегка спадает на глаза и, думаю, что сильно ему мешается, но стоит мне протянуть руку к его лицу, то он стремительно её перехватывает, дополнив весьма недоброжелательным утренним приветствием: — Даже не думай, Чон, не трогай меня, — разговаривает со мной хриплым ото сна голосом, пытаясь отхаркаться. — Спасибо за помощь, теперь — свободен.        Сказать, что меня злит такое наглое поведение — ничего не сказать. Я просто, нахуй, в ярости. Мне непонятен его защитный рефлекс, от чего я и злюсь в бо́льшей степени. — Вот твоя благодарность, да? — стараюсь пробудить в нём стыд. — Не очень красиво поступаешь со своим спасителем. — А я просил меня спасать? Двадцать пять лет без тебя справлялся! Живой, видишь?! — он повышает на меня голос, переходит все границы. Я потираю виски́, пытаясь не сорваться, держаться до последней капли, но Тэхён не останавливается, сорвавшись с цепи благоразумия. — Ты не думай, что придёшь, помнёшь булки и я тебя приму с распростёртыми объятиями. Не будет такого. Не будет. Запомнил? Повторить по слогам? Я всю жизнь жил в таком дерьме, что тебе не снилось! Диабет, вторая стадия, Чон. Потеря родителей и сиротство в детском доме. Круто, правда? И ты хочешь, чтобы я тебя благодарил за помощь? Убирайся. Я хочу, чтобы ты скорее уплыл. Никогда, никогда с тобой не хочу пересекаться. Надеюсь, что ваш ледокол навсегда забудет путь до нашей полярной станции, пусть я сюда и не вернусь уже. — Не соверши ошибку. Это нельзя будет исправить, — напоминаю я, вопросительно заглядывая ему в глаза, но он не поддаётся — отворачивается. — У нас есть минимум пол месяца подружиться, пообщаться, узнать друг друга. — Потрахаться, да, Чон? — снова провокационные вопросы. Почему он заладил с этим сексом, мне тоже невдомёк. Решаюсь спросить. — Я не буду тебя трахать, чего привязался? Сам думаешь об одном, а меня хочешь к этому привлечь. Не получ… — пытаюсь сказать я, но он перебивает и буквально истерически орёт. — Заткнись! Всем нужен от меня только секс! Посмотрите, какой несчастный мальчик, обиженный по жизни! Больной, никчёмный, никому не нужный. Такой вот я, Ким Тэхён. Кто захочет со мной семью строить? Скажи, а? Только конченый еблан взвалит на себя ношу в виде больного, побитого жизнью уродца. Трахнуть проще. А я вот далеко не дурак. Где вот, кроме края Земли, причём в прямом смысле, ты найдешь успокоение? Я не от хорошей жизни нахожусь в ебучей Антарктиде, отучившись на бесполезного метеоролога. В городе мне место только в колонке газеты или на сайте прогноза погоды. Вернуться, чтобы снова не выходить из дома, по пятницам знакомиться на сайтах, трахаться, возвращаться в одиночестве и хотеть сдохнуть. Вот мой стиль жизни, ты мне не поможешь. Убирайся вон!       Его монолог прекращается также агрессивно-стремительно, как и начался сперва. Меня изнутри сжирает и разъедает кислотная токсичность его слов. То, как он думает о себе, то, что он считает себя пустым местом не может не пугать. Человек конкретно запутался в своём же лабиринте из страхов, сомнений и агрессии. Но только он сам сможет себе помочь. В благородство я играть не хочу, он мне никто, чужой человек, который не уважает никого вокруг, даже себя самого, что крайне прискорбно. Но скоро я уплыву и никогда его не встречу. Сейчас нам обоим нужен отдых.

***

2 недели спустя.

      Деталь для ремонта судна прибыла к нам вчера, чему все были несказанно счастливы, так как предстоял долгий путь домой. Травля баек по вечерам, когда работа налажена; совместный поход в мини-сауну, что тоже имеется на ледоколе; и вкусные-вкусные замороженные наггетсы, по которым я соскучился.       Рембригада уже вовсю устанавливает запчасть в нужный паз, стимулируя будущую работу ледокола. Сейчас я радуюсь, улыбка не сползает с моего лица, хотя вечно хожу хмурной или, как выражается капитан: «Матрос Чон опять с кислым ебалом». Моряки — народ простой, не стесняющийся в выражениях и нецензурной лексике. Вот только я себя, дурак, зачем-то сдерживаю.        Заметил за собой, что домой хочу так, как никогда. Тоска по сестре мне ночами спать не даёт, а ведь я не могу даже словечка ей написать, так как нахожусь в самой глухой точке мира. Была мысль поймать пингвина, организовав пингвинью почту, послав одного, самого красивого, к моей сестре Элизабет, но парни шутку не оценили и просто обозвали придурком. Так и живём.       А ещё я давно не видел его. Тэхёна, конечно. Он не появлялся с тех пор ни разу в корпусе, лишь в столовую иногда забегал на две минуты, собрав пищу с собой, а потом вновь уходил, не глядя в мою сторону. Ни в коем случае меня не задевает его поведение, ведь человек сам волен выбирать, с кем ему общаться, дружить, вести ночные беседы. Он, бесспорно, красивый. Один из самых красивых людей на земле, только вот он себя таковым совсем не считает, а я кто такой, чтобы вправлять ему мозги? Мне 35, я старше на десять лет и всё равно не могу понять его. К сожалению.       Сегодня нам сообщили, что пора выдвигаться, дав на сборы ровно час. Кто-то из наших ребят уже успел подружиться с учёными, кто-то поставил себе цель вернуться сюда для работы, а кто-то я, проводящий день за днём в маленькой своей коморке, наблюдая в окно за работой буровой станции. Понятное дело, что этот момент наступил бы рано или поздно, потому я спешу собрать все свои пожитки в рюкзак, затянув потуже лямки. После обеда у меня как раз остаётся один апельсин и три шоколадные конфеты. По воле случая, я сразу думаю о Тэхёне, но остепеняюсь, вспомнив, что конфеты ему принесут только смерть. Потому, как зачарованный, бреду с одним апельсином, грустно лежащим в кармане моей тёплой куртки.       На территории метеостанции снова заметено, пробираюсь кое-как через сугробы, набирая мокрый колючий снег в лохматые унты. Стучусь в дверь — мне открывают. — Уже уплываешь? Прости, не могу проводить, — отзывается он устало. — Через полчаса отплытие. Я добирался к тебе, чтобы попрощаться, — пытаюсь высказаться, но выходит скверно, ведь выглядит Тэхён сейчас очень не очень. — Удачного пути, — наставляет мне и пытается закрыть дверь перед моим носом. — Я принёс тебе апельсин, — вставляю ногу в проём, блокируя сопротивление, и достаю тот самый оранжевый фрукт. — Не болей.       Глаза он поднимает на меня медленно, раздражённо. Понимаю, что сказал полную чушь, но пути назад нет. — Иронично, — хмыкает он, натягивая улыбку на помятое лицо, — спасибо, северный мужчина. Теперь ступай своей дорогой. И слушай… Как называется ваш ледокол? Мне для статистики. — «Полярная ночь». Так и называется, — подсказываю я, готовясь прощаться, чтобы больше никогда его не увидеть. — Обязательно запиши. Надеюсь, ты меня будешь помнить. — Надейся, — лёгкая насмешка из его уст крайне убого выглядит, особенно в такой момент. — Прощай, северный мужчина. Славной тебе полярной ночи.

***

      И вот спустя ещё полчаса мы с командой строимся в ряд, спешим преодолевать бешеное расстояние до ледокола через самодельный тоннель, что начинается от импровизированного причала в виде льдины, а кончается у самой станции. Путь нам даётся сложно, дорога длинная, морозная, но в душе фитиль тоски по дому греет. Сильно греет, я бы сказал, жжёт. Но я справлюсь, обязательно справлюсь, ведь меня ждут на большой земле.       И сейчас моя «Полярная ночь» завершает посадку на свой борт, уплывая всё дальше и дальше от ледяных краёв морозной пустыни, где я встретил человека, чья судьба раскромсана, искалечена и утоплена в пучине своей неуверенности, боли, страдании. Я не привязываюсь к людям, но сейчас я хочу пожелать ему только счастья, огромного и безграничного. Надеюсь, что спустя десятки лет его настигнет любовь и уважение к себе. А пока… А пока прощай, удивительный человек. Прошу, никогда не забывай мою «Полярную ночь».