Ледокол «Полярная ночь»

В дождливом городе не веет летом, И мне тут грустно жить, тебя искать. Опостылело всё мне тут, обрюзгло, И думаю, что нужно с колен встать. Я одиночество за руку пожимаю, Пытаюсь привести все мысли в строй. Но дни горят так быстро, как страницы, Как дом бревенчатый в пожар лесной. Привет, свобода, Здравствуй, моя тень, Которую я защищу от всех невзгод. И мне твой образ в мысли резко прилетел, Я так хочу тебя сберечь от непогод.

🗺️

the Weekend — call out my name

POV Тэхён

       На самом деле, тяжёлое выдалось это «лето» у меня, морозное такое, заледенелое, антарктическое. Не то, чтобы я не привык к такому климату, вечному снегу и постоянным депрессиям, просто возвращение домой всегда привносит некую нотку тоски по работе. В Антарктиде — родине вечного хлада, одурманивающего озноба, если ты простудился, постояв в минус шестьдесят на морозце, дышалось с трудом, но без её бесконечной зимы я хочу справляться. Думаю, что это касается не только продолжительности времени и континента, где я находился, а моего общего самочувствия и душевного состояния на сегодняшний день.        По приезде в вечно звенящий проливными дождями родной Берген — второй по величине город Норвегии, столицу фюльке Хордаланн, я ощущаю объявшую меня свободу. Небо, затянутое тучами, чёрным потолком словно падает мне на голову, а я, будто избегая неизбежной катастрофы, наклоняюсь и бегу под укрытие в виде разноцветного навеса, прикреплённого над дверью продуктового магазина.        Приятная атмосфера и запах пасмурного утра говорят о том, что я соскучился. Соскучился по серому небосводу, накреняющемуся над городом; скучал по водам Северного моря, что омывает причалы, прилегающие к кромке территории; скучал по своей уютной квартирке в доме на два хозяина. И просто неимоверно скучал по привычному одиночеству, но уже дома, хоть оно и не покидает меня никогда.        Добираюсь домой на попутке, ехать буквально несколько минут, городок крошечный, потому времени у меня в запасе достаточно. Достаточно для того, чтобы приехать домой, разложить свой небольшой кулёк вещей, отправившись к дежурному эндокринологу в местную клинику, а то моё здоровье сейчас пугает меня даже более, чем тогда, на метеостанции, когда тот самый однодневно-знакомый полярник помог мне найти шприц с инсулином, под угрозой моей гипогликемической комы. Опять этот Чон из головы не выходит, да? Слишком много я трачу моральных ресурсов, о том человеке, который в жизни моей не играет никакой роли, даже глупой и второстепенной. По-прежнему не понимаю, зачем я придаю значение личности, что никогда в своей жизни отныне не встречу. Скорее всего он сейчас, в этот самый момент, спит со своей девушкой. Ну или парнем, совсем не исключено. Думаю, мыслю, соображаю и воображаю, но не нахожу ответа, забрасываю эту мысль в далёкий пыльный угол, оставив на потом, надеясь никогда к ней не возвратиться.        Вообще, вахтовый «год» длится, как ни странно, не столько, как гласит его название. Если быть точнее — девять месяцев, два из которых уходят на сборы и дорогу до станции. Иногда к нам «забегают» даже туристы, которых доставляют на вертолёте, это я не люблю больше всего. Интересно, мне когда-нибудь удастся полюбить общество и людей, окружающих меня всюду? Этот вопрос скорее риторический, но я его себе задаю ежедневно всю свою жизнь.       Мне не то чтобы сложно, но и не легко. С диабетом живут, ещё как живут, я верю в это, но чувствую как угасаю день за днём, пытаясь не сорваться и не начать пить. Снова. Страшнее всего снова сорваться, я помню, как я упивался в умат и валялся у берега моря, с бутылкой текилы в руках. Тогда мне казалось, что я просто могу остановиться тогда, когда захочу, но на деле оказалось, что я и с собой справиться не в состоянии. — Боже, — шепчу себе под нос, заходя в пустое жилище. — Ким Тэхён, а ты когда-то в своей жизни вообще планируешь познать счастье, найти любимого человека, а может быть, просто хотя бы перестанешь депрессивно размышлять? Алло, очнись от своего коматоза, так и сдохнуть недолго.        Я смеюсь в голос, уповая на то, чтобы соседи, так болезненно привыкшие к тишине, доносящейся постоянно из моей квартиры, не устроили мне преждевременный бойкот, потому стараюсь ржать громче — им назло. Может быть, так они меня немножечко да заметят. Странный способ привлечения внимания? Согласен! Но есть ли выбор у несчастного человека? Устал! Как я устал называть себя бедным, глупым и просто тем, кого жизнь обделила простыми радостями жизни: любовью, верностью, теплом. — Ким Тэхён, — обращаюсь к себе снова, — может, хватит жалеть себя? Поздно ведь никогда не бывает. Страшно не начать этого делать.        Ежедневно шквал вопросов в моей голове возрастает, накручивается снежным комом, срываясь на бешеной скорости с крутого горного склона. Голова кругом ходит, будто выпил чего горячительного, а я ничего поделать не могу, ведь мне не за что зацепиться, не с кем провести жизнь. Да что там жизнь, чёрт бы её побрал, хотя бы этот вечер. Один короткий вечер, а там видно будет.       Запретив себе строго-настрого возвращаться на вахту, рыскаю по сайтам в поиске работы, хотя бы временной. Нахожу лишь вакансию потрошителя рыбы в рыбную лавку и продавца-кассира в соседний супермаркет. Думаю, что вонять постоянно рыбой не очень будет приятно, потому отправляюсь в магазин.        К сожалению или же к счастью, меня берут на работу с завтрашнего дня. Магазинчик маленький, покупателей достаточно для того, чтобы была свободная минутка для отдыха. На полках продукты лежат не первой свежести, но мне объяснили, что я обязан их распродать так или иначе. — Ты красивый, мы тебя берём, — сказал мне тогда менеджер при подписании документов. — Привлечёшь нам клиентов.        А я внутри ору матом, потому что опять никто не подумал о моих умственных способностях и творческих порывах, уповая только на красивое личико. Был бы я способен, то с удовольствием променял бы красивую внешность на богатый внутренний мир, а пока я просто пустышка, которую бы трахнуть хотела бóльшая часть мужчин этого прогнившего общества, а женщины были бы не прочь, чтобы я их.        У дома меня тормозит полицейский, предлагая мне зонт, ведь дождь ещё идёт, а я без средства защиты, но я отклоняю предложение, бредя до дома. В квартире снова тишина, одиночество и прогорклый запах алкоголя, что в стены впитался. Планирую заказать пиццу, чтобы подкрепиться, но перед этим достаю шприц, делаю себе укол инсулина в плечо, предварительно померив уровень сахара в крови. Цифры меня определённо шокируют, показатель на глюкометре — одиннадцать единиц, при норме в шесть. Чувствую, как воздух накаляется от волнения, потому решаю прилечь, оправиться от шока, параллельно перебираю фото в галерее телефона. На одной из них тот самый полярник, стоящий рядом со своей командой, ведь я тогда зачем-то его украдкой сфотографировал. Красивый мужчина, бесспорно, а ещё заботливый, внимательный, да и то, что я ему приглянулся — факт. Не замечаю, как вновь о нём думаю, что же за напасть с этим северным мужчиной такая необоснованная. Интересно, а есть ли он в социальных сетях? Судя по тому, что ему 35 лет и он вахтовик, то очень вряд ли, но рывком бегу до ноутбука, включая раздачу интернета с телефона. Фейсбук, инстаграм, суоми, твиттер. — Блядство, я знаю лишь то, что он Чон Чонгук и живёт на Аляске и больше ни-ху-я, — ухмыляюсь, доставая из ящика тумбочки пачку сигарет, прихожу в ужас с того, что одна пачка стоит больше пятнадцати евро. — Мда, не зря Норвегия — самая дорогая страна для курильщика.        Закуриваю, пепел стряхиваю прямо на старенький, видавший виды, письменный стол. — Итак… — рассматриваю профиль первого молодого человека с корейским именем Чон Чонгук, но там возраст явно не его, — хуйня, не то.        Иду дальше по списку. — Вот это похоже на правду, — сомневаюсь, но продолжаю мониторить страницу, — тоже не то. Совершенно не похож, совсем страшный, полярник посимпатичнее будет, а уж в молодости каким красавчиком он был, страшно представить…        Пролистав профили тринадцати Чон Чонгуков на различных, доступных мне ресурсах, понимаю, что его здесь точно не обнаружу, да и вряд ли на Аляске много представителей корейской национальности. В итоге поиски приводят к нулевому результату, а я другого и не ожидал, просто решил в этом лишний раз убедиться. Успокаиваю себя как могу, потому что внутри то до сих пор гложет чувство вины перед этим человеком. Я бы сильно хотел извиниться, может быть, даже поболтать на отвлечённые темы, ведь по графику работы, совпадающему у него со мной, мы идеально подходим для совместного времяпровождения. Он что-то говорил мне про Мальдивы, но, мне кажется, что это дорогое удовольствие. Я такой скупердяй для себя, но для него было даже не жалко потратиться на бескрайний океан и пальмы, что цветут себе вечной зеленью. А даже если и на Мальдивы отправиться, почему бы и нет? Не могу вспомнить, когда я последний раз отдыхал, может быть, только на полярной станции, когда в комнате отдыха проспал всю рабочую смену. Здорово мне тогда досталось от начальника, но мне не привыкать — я всегда опиздюляюсь. Опять смеюсь над собой, как много мата в моей голове. — Разве можно так материться, Ким Тэхён? — удивляюсь я сам себе, потому что, кажется, начинается шиза, причём давненько, ибо самому с собой разговаривать мне приходится порядочно. Снова не замечаю, как на моём лице появляется ухмылка, а сигаретный окурок тлеет на краю стола, прямо на его поверхности. — Разве можно испортить то, что уже мертво? Стол, даже будучи со следами от огня, будет исполнять своё прямое назначение. Жаль, я не стол, — философствую, глядя на прожжённый след, оставшийся навсегда углублением в дереве.        В моей голове куча слов «за» и ещё больше фраз «против» тому, чтобы пойти сегодня прогуляться по пляжу. Погода под настроение подходит идеально, а я уже впопыхах напяливаю менее тёплую одежду, чем в Антарктиде, ведь сейчас середина осени и достаточно тепло. Мягкое фетровое пальтецо накидывается будто само на плечи, а у меня уже ноги в конверсы старые обуты. Я совсем не разбираюсь в моде, в стилях, но представляю себя простым странником, которому удобно, мягко и по сезону. Пачка сигарет, с двумя последними, полуразряженный телефон и наушники разлетаются по карманам, но взгляд падает на мини-бар, в котором, по моим ощущениям, осталось пару бутылок вина и ноль пять портвейна. Ставлю мысленно крест прямо перед своим лицом, встряхиваю башкой, чуть ли не пулей вылетая из квартиры, наощупь воткнув ключи в замочную скважину. Чувствую на себе взгляд, а когда оборачиваюсь, понимаю, что соседка смотрит на меня в упор, подозревая, наверное, что я опять пьян. — Тэхён, ты? — удивляется она, хватаясь за сердце. — Нет, блять, домовой, — огрызаюсь я, понимая, что нахожусь в последней стадии бешенства, когда задают максимально тупые вопросы. — Так ты ж того… Ну… Помер, — соседка лупится во все глаза, будто и правда призрак увидела, а у меня голова кружится начинает. — Какой помер? — сперва опешиваю, завязывая на ходу шнурки. — Вот он я, живой стою, вернулся только с вахты. Откуда новости такие прелестные? — я ничего не понимаю, встряхиваю чёлкой, убирая ту с глаз. Я, конечно, и рад был помереть в какой-то период своей жизни, но явно этот день не сегодня. — Так в почтовый ящик мне кинули письмо какое-то, мол Ким Тэхён, что в этой квартире жил… Скопытился в Антарктиде своей. Так и написали, я не вру, сейчас принесу, — соседка уходит вглубь своей квартиры, а я остаюсь на пороге, разглядывая убранства подъезда, что за год не изменился ни на йоту. Выходит она уже с письмом в руке.        Вырываю из её рук бумажку, в которой пишут, что я действительно скончался, а ещё так нелепо, угодив на лодке под льдину, что и стала моим кладбищем. Стою, охуеваю, пытаюсь отойти от ступора, руки будто задеревенели, а бумажку взглядом превращаю в прах. Понимаю, что отправитель этого письма просто-напросто перепутал меня с кем-то, но неужели я настолько незаметен, ничтожен и мал в этом мире, что даже те, что меня окружают, готовы уже схоронить живого человека. — А у Вас подозрения никакие не возникли? — продолжаю злиться, но срываюсь уже на соседку, которая ни капельки ни в чём не виновата. Она смотрит немигающе. — Как же… Конечно, я думала, что не похоже это на тебя… Ты ведь метеоролог, я тебя уже лет пять знаю как-никак, милый, а там пишут про лодку… Голова у меня кругом пошла, рада, что ты жив-здоров! Негодяям, что это написали — воздастся по заслугам, — женщина вырывает листок и рвёт его на части, забирая с собой в квартиру.        Я так и стою в оцепенении на лестничной клетке, в предвкушении грандиозного скандала, ведь прямо сейчас я буду звонить своему начальству с подготовленной последней речью, что должны были красноречиво сказать на моих вымышленных похоронах. К счастью, что не в Антарктиду звонить придётся, а всего лишь в соседний город, вахтовый «год» то у нас одинаковый.        Весь трясусь от злости и чужой дурости, не попадая по клавишам телефона взмокшими кончиками пальцев, нахожусь в полнейшей прострации, поражаясь, как можно похоронить человека, но тут, во всплывающем окне, вижу рекомендуемых мне друзей. Фото совсем мелкое и неразборчивое, но силуэты видно хорошо. Красивая девушка кореянка, полностью забитая татуировками, у которой на руках ещё и кто-то из семейства кошачьих, а рядом…он. Не может быть! Я же не верю в случайности, не читаю гороскопы и не раскладываю карты Таро, но он так похож на того самого, приятного сердцу, полярника.       Открываю профиль полностью, разворачиваю фото на весь экран и понимаю, что нашёл. Нашёл то, что искал, вернее пытался. Листаю ленту новостей этой девушки, подмечая, что у них одинаковая фамилия, а ещё она совсем молодая, может, даже младше меня на несколько лет. Подозрения накрывают, что это его девушка или вовсе жена, что дождалась его после долгого путешествия, но на фото звенящее лето, коего явно в октябре на Аляске сейчас не наблюдается, значит, оно старое, как минимум, прошлогоднее. Усаживаюсь на грязные ступени подъезда, вытягивая длинные ноги перед собой насколько возможно, и продолжаю листать.       Девчонка уж совсем выглядит отвязно, дерзко, не так, как принято в их краях: непристойные татуировки в виде листа конопли на предплечье, пирсинг везде, где только можно, да ещё и с сигаретой меж пальцев на всех фото. Сижу, критикую её, а сам на автомате уже вторую докуриваю, игнорируя едкую горечь во рту.

«Элизабет Чон».

      И тут меня стрела осознания пронзает, я же слышал это имя из уст полярника, он с таким упоением рассказывал про свою сестру, хоть я и краем уха его слушал. Сестра она его, точно. Благо, не жена, я бы прямо здесь скончался, как под той придуманной лодкой. Меня отпускает напряжение, своё успокоительное, чем являются сигареты снова убираю в карман, подальше запихиваю, дабы не наткнуться на них, когда захочу погреть руки в карманах.        Выхожу, нет, выбегаю из подъезда, затягивая шарф, взятый с собой, как можно туже, чтобы удавка его чуть ли не дыхание спирала. Моральные дилеммы рвут меня в клочья, я не знаю, стоит ли писать этому человеку в поисках Чонгука, не знаю, стоит ли вторгаться незваным гостем в его обитель, в его покой и в его душу, когда я ясно дал понять в последнюю нашу встречу, что ему не стоит ждать от меня ничегошеньки. Я сам себе враг, сам себе палач и сам себе тот, кто рушит собственную жизнь.        На пустынном диком пляже Бергена, до которого брести быстрым шагом около получаса — ни души. Крик чаек, что надо мной пролетает, пробуждает во мне воспоминания о детстве, когда, будучи ещё в Донхэ, я весело носился вдоль маяка за этими пузатыми птицами, пытаясь поймать хотя бы одну из них, но сейчас у меня лишь журавль в небе и даже не сраная синица в руках. Закрываюсь руками от сильного ветра, пытаясь прикурить сигарету, что выскальзывает из непослушных пальцев. Затяжка за затяжкой, и мне делается легче, но не надолго, так как я мусолю в руке телефон, сжимая его до белых отметин.        Подхожу ближе к морю, замечая, что одна из чаек сидит на гладкой тёмной поверхности воды, буквально желая взглядом меня съесть, я ей лишь усмехаюсь. Наши гляделки затягиваются на несколько минут, пока что-то её не пугает, и ей приходится улететь, а я так и остаюсь стоять у кромки берега, таращась куда-то вдаль, понимая, что совершенно одинок, если уж мой досуг разбавляет толстая чайка, играющая со мной в гляделки.       Прочищаю горло, сплёвывая на землю никотиновые слюни, втаптывая белой подошвой их в гальку. Знаю, что недалеко есть груды больших камней, где можно присесть и подумать о своём, но раньше я предпочитал там упиваться вдрабадан и бездыханно валяться, пока меня какой-нибудь заблудший рыбак не найдёт. Отныне такие развлечения не для меня, я ведь пытаюсь поменять жизнь к лучшему, потому иду до тех самых камней, усаживаясь на один из них, свободно свесив ноги. Снова закуриваю, не считая какую сигарету подряд, пачка стремительно пустеет. Замечаю, что сзади меня кто-то копошится, оборачиваюсь. Вижу, что мужчина, похожий на человека без определённого места жительства, смотрит на меня в упор и глупо улыбается. — Чего? — отгрызаюсь я, совсем не брезгуя его присутствием. — Я посижу и уйду. — Тебя как сюда занесло в нелётную погоду, парень? — хрипящим голосом отзывается мужик, доставая из-за пазухи бутылку с горячительным. — Будешь? — Нет, — твёрдо отказываюсь, косо рассматривая зеленоватую бутылку. — Я не пью. — А по тебе не скажешь, — делает мне острое замечание мужик, отпивая смачный глоток из горла. — Выглядишь потрёпанно. — У меня диабет, — хмыкаю, вцепившись в пóлы своего пальто. — Мне противопоказан алкоголь, в нём много сахара. — Так вот чего ты такой грустный, — вытягивает гласные мужчина, развалившись на камнях. — Не хочешь поделиться? Уверен, что выговориться тебе особо некому. Я такое дерьмо вижу в людях.        Не поворачиваясь, сижу молча, разжимаю пальцы, засунув их в карманы. А ведь он прав — поделиться своими мыслями мне совсем не с кем, но я буду полным дураком, если решусь вывернуть душу перед первым встречным, но иначе просто взорвусь атомной бомбой, что разнесёт пол-континента. Вслушиваюсь в его алкогольную речь и болезненную хрипоту, решаюсь. — Мне одиноко, — почти шепчу, но тот слышит и посвистывает в ответ. — Надо думать. Сюда счастливые не приходят. Вижу в тебе то, что ты уже сросся со своим одиночеством, не знаешь как выбраться из этого всего. Мне тебя очень жаль. Я, кстати, в прошлом ведущий психиатр Норвегии, но потом жизнь моя пошла по пизде, жена ушла, а я остался вот тем, кем являюсь сейчас. Меня зовут Том и мой дом неподалёку. Выпьем чаю? — предлагает мужик, а я не отказываюсь, встаю с камня и лишь бреду сонной улиткой за ним, оставляя склизкий след после себя. — Что произошло? — озвучиваю свою заинтересованность, забыв представиться в ответ. — Всё было как у всех. Работал, трудился, козлом полным был, изменил жене — она бросила меня, а я, не пережив таких поворотов судьбы, просто спился, потеряв в итоге работу. Говно случается, парень, но мне уже как-никак полтинник скоро стукнет, а ты ещё совсем молоденький… Не хочется, чтобы ты кончил как я — пьяный, грязный и с бутылкой спиртного, — Том ведёт меня к своему дому, рассказывая о своей жизни, а я понимаю, что данный этап жизни уже мною был пройден. — Понимаю, — киваю я головой, совсем его не понимая, и полностью противоречу мысленно своим же словам. — Я вот только-только с вахты вернулся. Полярник я, в Антарктиде работал метеорологом, целый год в заточении был, познакомился кое с кем, но это уже совсем неважно. — Расскажешь? — подначивает мой новый знакомый, пока мы идём навстречу ледяному ветру, поднимаясь по небольшой лестнице, ведущей с пляжа в город. — Рассказывать нечего. Он был матросом на ледоколе, который поломался на некоторое время, и всей команде пришлось остаться на полярной станции пережидать, — задумываюсь. — Мы пытались подружиться… Ну… Он пытался, а я лишь отталкивал, уходя спать в свою рабочую ледяную бытовку, а ведь всё потому, что я, кажется, влюбился. Влюбился не просто в него, как в красивую картинку, а в самого человека, шаришь? Он, блять, такой заботливый и внимательный, что пиздец до тошноты была вся его эта забота, но когда он уплыл, я себя совсем сгнобил за это. Теперь я ищу его во всех социальных сетях, надеясь, что он не забыл меня, но, знаешь, у меня есть шанс написать его сестре, но я так ссу… — откровенничаю я, не замечая, как мы, с Томом, уже подходим к небольшому дому, где и находится его квартира. — А мы соседи. Я живу в соседнем доме. Судьба, значит.        Том кивает, мы заходим внутрь. — Городок маленький, — констатирует факт Том. — Я тебя знаю, Ким Тэхён. Ты чуть ли не единственный кореец во всём Бергене. Здесь же маленькая деревня, где долгожители знают друг друга в лицо. — Я подозревал… — шепчу себе под нос, проходя в квартиру, что выглядит почти в точности как моя: без толкового ремонта; маленькая и совсем одинокая. — Напоминает мои убранства. — Знаю, тут всё строилось по одному проекту, — Том разувается на пороге, подавая мне свои тапочки. В доме, на удивление, чисто, хотя я подозревал, что будет полный бардак. — Удивлён, что тут так чисто? — буквально озвучивает мои мысли он. — Не забывай, что я читаю все твои эмоции по лицу. Я люблю убираться, моя алкогольная зависимость никак не мешает этому. — Мне приятно здесь находиться, — я говорю честно, снимая с плеч промокшее пальто, вешая его на плечики, предложенные Томом. — Подведём итог: у тебя есть человек, что тебе нравится, но ты его потерял в тот момент, когда он уплыл с вашей станции на ледоколе, а ещё ты болеешь диабетом, при этом частенько раньше подбухивая. Не отрицай, я тебя видел на пляже не раз. Что-то ещё? — Том усаживает меня на софу, поставив передо мной блюдо с норвежскими вафлями и пепперкаке — пряным имбирным печеньем. — Ты ждёшь, когда из меня полезут откровения? Я слишком долго был один, чтоб открываться людям, прости, — усмехаюсь с его веры в мою простоту, но я тоже не пальцем деланный, перекидываю ногу на ногу, похрустывая печеньем. — Не настаиваю, но это произойдёт, — бывший психиатр улыбается мне, попивая чай, выкинув бутылку из-под вина в мусорную корзину. — Знаешь, мне нравится упорство в людях, но если ты и правда доктор в отставке, то, может, мне стоит с тобой поделиться, попросив помощи? — рассуждаю вслух, всё ещё сомневаясь в этом. — Зачем тебе это нужно? — Я такой же одинокий, как и ты. Да и давно не копался в головах людей, приятно вспомнить профессию, — Том усаживается напротив, повторяя мою позу один в один. — Подозреваю, что это для бóльшего доверия. — Думаешь, что я подопытный кролик? — откидываюсь на спинку дивана, рассматривая его заинтересованное лицо. — Я так не думаю, но ты чертовски прав — мне совсем не с кем даже поговорить. — Я всё ещё тут, готовый тебе помочь, — напоминает Том, игнорируя мои подколы. — Вернувшись с вахты, я встретил свою соседку, — начинаю рассказывать о недавнем инциденте Тому, ожидая, что же он на это ответит свежим взглядом. — Она сказала, что на меня пришла похоронка, я лично её видел, понимаешь? А я ведь далеко не долбоёб, я знаю, что похоронки по ошибке просто не присылают! Не бывает такого, блять! Ну просто не бы-ва-ет,  — произношу по слогам последнюю фразу, возмущённый до безобразия. — Я считаю это такой тупостью, пиздец. Моё имя, скорее всего, просто перепутали, но опять же, эти вещи не пришлют по ошибке. Знаешь, у меня уже истерический припадок, что это может быть всемирный заговор против никому не нужного Ким Тэхёна. — Я согласен, что присылать похоронки на имя живого человека — полный бред, такого просто не бывает, но опять же, мы не знаем, что это действительно было письмо от твоего начальства. Ты видел конверт? Может быть, и правда тебя просто хотели выселить, надавив на тебя, не думал об этом? — Том говорит спокойно, размеренно, при этом о чём-то задумываясь. — Не думал, — признаюсь, — вроде у меня соседи адекватные, хотя… Учитывая, что эта старая карга давно метит на расширение своей квартиры, что, видимо, положила глаз на мою, но тогда зачем вся эта фикция с письмами, ведь ни один нотариус не подпишет эту херню, — я думаю лишь о том, как придушить тупорылую бабку своими руками. — Благо, что я не стал звонить своему начальству, а то надо мной бы просто посмеялись. — Соседи твои гниды, тут я полностью соглашусь, зато ты теперь знаешь с какими змеями живёшь через стенку, — у Тома сильно сжата челюсть в этот момент. — Я просто узнаю в этой ситуации себя, как меня тоже безбожно пытались выселить из нашей общей, с женой, квартиры, делая всякую чернь. Знакомая хрень, я тебя понимаю, но ты справишься. Главное, ты теперь знаешь, что бумажка полнейшая фикция. — Я её разнесу, — злюсь неистово, перебирая в голове план убийства соседей, что положили глаз на мою жилплощадь. — Оно того не стоит, поверь. Ты мне говорил о том самом матросе, так ты — гей? — уточняет Том весьма неосторожно. — Да, — отрезаю я, — всегда им был. По мне не видно? — Человеческую сущность нельзя разглядеть за внешним видом, ведь под красивым лицом может скрываться многое. Я уверен, что у тебя богатый внутренний мир, который люди просто не могут разглядеть в силу своей невежественности. — Я бы хотел, чтобы это оказалось правдой, но, увы, все смотрят именно на него, — я обвожу руками своё лицо, стараясь не вцепиться в него ногтями, дабы не изуродовать самого себя. — Думаешь, виноваты люди? — уточняет Том, отпивая чай из чашки. — Думаю, что виноват я сам. — Ты в чём-то прав. Скажи, зачем ты тогда отшил того самого матроса? Наверняка, он просто хотел быть тебе другом, люди иногда зрят в корень, — психиатр тянет паузу. — Я подозреваю, что он увидел в тебе того самого тебя, что кроется за всей это картинкой. Ты говорил, что нашёл его сестру, они далеко живут? — На Аляске, а дальше я хрен знает, не уточнял, но я бы очень, безумно хотел приехать к нему в гости, просто пообщаться, извиниться. Он единственный, кто отнёсся ко мне по-человечески. — Что тебе мешает? — Том накреняется над столом, похлопывая меня по плечу. — Не бойся. — Мне страшно, что он оттолкнёт. Я сейчас полностью весь для себя и сам по себе, а тут, поддавшись слепому чувству, я опасаюсь невзаимности… Не хочу страдать больше, не хочу спиться и не хочу впасть от переживаний в гипогликеми́ческую кому, — я закрываюсь в себе, бреду всё дальше по лабиринту своих страхов, понимая, что лучше поздно, чем никогда. — Напишем ей вместе? — предлагает Том, видя моё замешательство. — Я буду рядом, и если что подскажу, как лучше ответить. Ты нуждаешься в человеке, что будет для тебя поддержкой, а он готов ею безукоризненно стать.        Встаю грузно с дивана, отталкиваясь от него руками, иду в коридор, где из кармана пальто выуживаю телефон, отчаянно вибрирующий уведомлениями бесполезных интернет-магазинов. Возвращаюсь, усаживаясь обратно на своё место, ладони безбожно потеют, а профиль Чон Элизабет будто смотрит на меня осуждающе. — Так что? — подначивает Том, подталкивая меня к неизбежности. — Пиши. — Что писать? Банальное «привет, как дела?» или «о, я знаю твоего брата, хочу с ним завести трое детей и собаку»? Такие глупости, начну просто с «привет», — говорю это сам себе, печатая сообщение для Элизабет. Вы: Привет, знаю, что беспокою тебя, мне правда неловко, но всё же. Меня зовут Ким Тэхён, я учёный с полярной станции, где удостоился чести познакомиться с человеком, что изображён на твоей фотографии. Мне бы хотелось связаться с Чонгуком. Кем он тебе приходится? Могу ли я как-то ему написать?        Ответного сообщения не приходится ждать, потому что Элизабет в этот момент была онлайн, сразу прочитав сообщение.

Чон Элизабет: Здравствуйте, Ким Тэхён. На фото мой родной брат. Связаться с ним Вы можете через меня или по телефону. Отправлять номер?

       Я паникую, понимая, что если она мне отправит его номер, то мне придётся созваниваться и разговаривать, а слышать его голос я просто не могу, ведь я так перед ним виноват. Готов поклясться, что сразу откину коньки, как только услышу этот сексуальный голос, с грубоватой хрипотцой. Вы: Не нужно номер. Могу ли я просто передать ему весточку через тебя?

Чон Элизабет: Конечно! Что ему передать?

Вы: Что Ким Тэхён передаёт свои извинения.

Чон Элизабет: Я принимаю твои извинения, Ким.

       У меня происходит разрыв шаблона, неужели Элизабет дала Чонгуку свой телефон? Я буквально ору внутри себя очень громко. — Ты весь покраснел, что такое? — спрашивает Том, наблюдая за мной всё это время. — Дай угадаю, она передала телефон твоему Чонгуку? — Как ты узнал? — изумляюсь я, вытирая вспотевший руки о штанины. — Не забывай, я хорошо читаю по лицам.

Чон Элизабет: Не молчи, Ким. Как ты себя чувствуешь?

       В моём животе беснуются бабочки, что так и норовят вырваться наружу, проделав дыру в кишечнике. Вы: Как я себя чувствую? Более чем. Спасибо, Чон.

Чон Элизабет: Почему не спросил мой номер? Мы могли бы пообщаться спокойно, без всей этой ерунды по переписке. Уверен, что тебя тоже переполняют эмоции. Возможно, ты сейчас не один, потому не хочешь побеседовать? Мы взрослые люди.

Вы: Я не один.

Чон Элизабет: Тогда, возможно, в другой раз сможем пообщаться?

Вы: Стой! Вы: Погоди, Чон! Вы: Давай номер. Думаю, мы сможем пообщаться на днях, если ты не будешь занят.

Чон Элизабет: *вложение*

Вы: Спасибо.

Чон Элизабет: До связи, удивительный человек.

      Больше я ничего не пишу, но Том, уже сидящий рядом, читает каждое сообщение, и присвистывает. — Слушай, да он и правда к тебе что-то питает. Это точно шанс начать жизнь заново. Я тебя поздравляю! — Том слегка меня приобнимает, успокаивая. — Всё наладится, иди домой. — Я раньше не верил, когда в детстве говорили мне, что люди, попадающиеся на нашем пути, могут многому нас научить и дать определённый жизненный опыт, а может даже подтолкнуть к чему-то. Я рад, что встретил тебя, Том, — благодарю человека, что судьба мне преподнесла для дюжей смелости, решаясь спросить о его фамилии, дабы потом порыскать в интернете, узнав о его карьере побольше. — Кстати, как твоё полное имя? — Томас Йенсен. Если будешь искать что-то обо мне в сети, не забывай, что не всё правда, что пишут на интернет-ресурсах. Я буду тебе признателен, если останешься обо мне лучшего мнения, — Том спокойным тоном со мной разговаривает, а у меня внутри тревога нарастает от такого размеренного тона. — Во всяком случае, будь счастлив. Надеюсь, что в твоей жизни всё сложится куда лучше, чем в моей. — Что там страшного могут написать про тебя? — я изумляюсь от неожиданности. — Многое. Например, что я бил свою жену или же то, что брал взятки на работе, — спокойно отвечает Том, — я бы никогда не поднял на неё руку. Людям подавай хлеба и зрелищ, потому клевета в адрес публичного человека — это нормально. Я просто не хочу, чтобы ты во мне разочаровался, Тэхён. — Ни в коем случае. Я тебе очень благодарен. Заходи в гости, адрес знаешь, — я его обнимаю в ответ, прощаясь, а сам чуть ли не вылетаю на улицу, где уже стемнело, ведь сидим мы уже с ним несколько часов, а я будто от криосна очнулся.        Ступая по тёмной улице до своей квартиры, я ощущаю подозрительные спокойствие и лёгкость, что не были моими спутниками жизни давным-давно, лишь спустя столько лет я ощущаю в груди что-то приятнее укола инсулина. Этому факту я несказанно рад, потому что сегодня смогу наконец-то благоговейно уснуть.

🗺️

izzamuzzic, Jemma Johnson- Elastic Heart

       Утро встречает меня своими ласковыми объятиями, обволакивая каждую клеточку моего заспанного лица и тела, пусть за окном и вечно-серый бушующий небосвод. Приподнимаюсь на локтях, нащупывая глюкометр, что лежит обычно на прикроватной тумбочке, обычная повседневная процедура, от которой у меня стынет в жилах беспокойство, но сегодня показатель в норме, чему я безумно рад.        С благочестивым удовлетворением от хорошего сахара в крови, я собираю волю в кулак, чтобы встать и пойти на кухню, ведь приготовление завтрака для меня — катастрофа. Расслабленно откидываюсь на изголовье кровати, в ту же секунду чувствуя, как телефон рядом вибрирует от шквала входящих сообщений, потому открываю уведомления и вижу знакомое имя.

Чон Элизабет: Доброе утро, соня.

Вы: Так и не создал свой аккаунт, Чон? И у тебя же совсем не утро. У нас разница во времени целых десять часов. В Бергене сейчас всего лишь девять утра, а у тебя уже девять вечера. Так что доброго вечера тебе. Ты ждал, пока я проснусь?

Чон Элизабет: Ждал твоего пробуждения, как и тогда — на станции, а ты мне так и не позвонил, Ким.

Вы: Было некогда, а сейчас я пойду готовить себе завтрак. Приезжай, угощу тебя бутербродами с рыбной икрой и сыром.

Чон Элизабет: Странные у вас там предпочтения, но да ладно. Так у меня сейчас сестра готовит ужин — вкуснейшие хот-доги с фаршем из северного оленя.

Вы: Страшно, очень страшно. Я самих оленей видел только на картинках с Санта-Клаусом, а вы их едите.

Чон Элизабет: Северные люди очень жестоки. Ты же сам называл меня полярником и северным мужчиной, не так ли? Я должен теперь соответствовать.

Вы: Ты не жестокий, совсем.

Чон Элизабет: А вот ты — да.

Вы: Благодарю, что напомнил.

Чон Элизабет: Не за что. У меня к тебе предложение касательно звонка.

Вы: Я позвонить-то тебе не могу, а ты тут со своими предложениями, не увлекайся.

Чон Элизабет: О, вот теперь узнаю́ тебя, Ким Тэхён.

Вы: Наконец-то. Ну а вообще, раз мы сейчас такие друзья стали, то хочу похвастаться, если ты не против? Ты же спрашивал, как моё самочувствие и дела.

Чон Элизабет: Заинтригован.

Вы: У меня сегодня сахар в пределах нормы, круто, да?

Чон Элизабет: Я счастлив, правда.

       Мои губы расплываются в довольной улыбке от счастья, словно моё лицо сейчас треснет, потому я не замечаю даже, как подгорают мои тосты, что я оставил на сухой сковороде под большим огнём. Вы: У меня из-за тебя сгорел хлеб, я тебе напишу чуть позже.

Чон Элизабет: Не пиши.

       Улыбка мгновенно сползает с моего лица, а аппетит бесследно пропадает, пока Чонгук пишет следующее сообщение.

Чон Элизабет: Лучше позвони. Чон Элизабет: Испугался?

Вы: Не испугался, ты способен на такие шутки. Я тебе обязательно позвоню, ты во сколько ложишься спать?

Чон Элизабет: Не беспокойся за мой сон, подумай лучше о том, как бы было прекрасно пообщаться онлайн через камеру, а не по дурацкой телефонной связи.

Вы: Как ты быстро развиваешь наше общение, а переписка уже не устраивает?

Чон Элизабет: Согласен, я зажрался… Но мне не стыдно, нужно же в чём-то уступить мужчине, что старше тебя на десять лет.

Вы: Возраст не показатель для уважения, держу в курсе.

Чон Элизабет: Каков же ты поганец… Чон Элизабет: Но это не отменяет моего желания поболтать с тобой.

Вы: Ты флиртуешь?

Чон Элизабет: Что?

Вы: Через час, говорю, устроит? Я успею позавтракать, умыться, побриться и даже смогу немного прийти в себя, ведь я правда сильно волнуюсь.

Чон Элизабет: Готов поспорить, что у тебя вспотели ладони.

Вы: Ты помнишь?

Чон Элизабет: Я многое помню, поверь. И никогда не забываю.

Вы: Прости…

Чон Элизабет: Тебе не стоит извиняться, ведь иногда мы ведём себя не так, как хотим на самом деле. Кто-то вспыльчив, кто-то спокоен и эмоционально непробиваем. Ведь некоторые из нас слишком впечатлительные особы. Например, ты. Это не плохо, Тэхён, но не все к этому готовы.

Вы: Я просто холерик и слишком неопытен во взаимоотношениях с людьми.

Чон Элизабет: Не прикрывай свой скверный характер темпераментом.

Вы: Мой характер скверен лишь слегка, не обманывай…

Чон Элизабет: Я бы поспорил, но я всё ещё жду, пока ты позавтракаешь и позвонишь.

Вы: В процессе. Вы: А Элизабет знает, что ты общаешься с её аккаунта? Она не против?

Чон Элизабет: Ей это не принципиально, в нашей семье нет места жадности.

Вы: Счастливая у вас семья.        Выходит как-то язвительно, пусть и в пределах переписки. Меня слегка цепляет слово «семья», свою семью я не знал и не знаю по сей день, что слегка, признаться, удручает. Я чувствую, как меня накрывает волна ненависти к моим биологическим матери и отцу, что разжижает мою кровь потоком яда, что расходится стремительно по сосудам и артериям, разрывая черепную коробку. Эта ненависть старается испробовать меня на вкус, но нет. Оказывается, что я всё это время ненавидел себя. Лютая, невыносимая, уничтожающая ненависть к собственному «я» разводит пламя внутри, оставляя за собой лишь пожар, что потом оседает рассыпчатой золой на дне души. Всеми фибрами ненавижу.        Не отвечаю Чону некоторое время, томя того в ожидании, дабы не ляпнуть ему чего-то дурного. Стою у раковины и чищу зубы после плотного завтрака, жёсткой зубной щёткой раздирая в кровь дёсны. Со всей злости скребу, чтобы хоть чуть-чуть «отрезветь», пусть и от кратковременной боли. После ледяного душа, что слегка меня приводит в себя, замазываю синяки под глазами консилером, завалявшимся в будуаре, дабы не казаться натуральным зомби из фильма про апокалипсис. Смотрю на себя в зеркало, а в отражении глядит на меня какая-то пародия на человека, что всячески старается быть на него так похожим, но каждая из попыток крайне неудачна.       Обтираю руки махровым полотенцем, что висит на крючке, прибитом к двери, изо всех сил пытаясь сдержать мандраж всех конечностей. Мне страшно услышать голос этого человека снова, ещё страшнее увидеть.       Не думаю, что нужно долго тянуть кота за его причиндалы, так как с силой воли у меня проблемы, но на вздохе усаживаюсь в мягкое глубокое кресло и нажимаю на видео вызов пользователю Чон Элизабет. Подмечаю, что улыбаюсь. Интересно, а какое у неё настоящее имя? — Ну здравствуй, Тэхён, — доносится очень громко, ведь звук я не убавил в динамиках телефона.       Мне хватает двух секунд, чтобы с головой окунуться в мягкость и эластичность его голоса, ощутить себя живым и счастливым, представив, что если бы именно он будил меня по утрам. Хрипотца вперемешку с нежностью создают изысканный букет, который уносит меня куда-то на край Вселенной. — Привет, — крякаю я, хотя и не особо стеснялся всегда. — Подыши, успокойся, — Чон старается привести меня чувство, заметив мою нервозность, а моя наглость куда-то вмиг испаряется. — Всё хорошо. Ты чего? — Слишком жарко было в душе, — вру нагло, пытаясь отогреть стопы от ледяной воды. — Кипяток врубил, да и обжёгся.       Чонгук хмыкает.       Я наконец заглядываю в маленький экран своего телефона, набравшись толике смелости. У меня буквально спирает дыхание, а потом учащается предательский пульс, тарабаня мне по вискам, уходя куда-то к перепонкам.       Чонгук расслаблен, сидит на какой-то скамейке в парке, где кругом жёлтые краски осени расцветают. Волосы его уложены как-то по-особенному на боковой пробор, что ему крайне идёт, придаёт изюминку и стиль образу, скидывая в возрасте несколько лет — так и не скажешь, что он на десяток старше, будто бы мой ровесник.       Неосознанно поправляю свои волосы, пятернёй проходясь по шевелюре, что порядочно отросла. — Не нервничай, — из его уст вылетает очень заботливо, не холодно. — Я спокоен, просто не каждый день общаюсь по видеосвязи, — облокачиваюсь на спинку кресла, вдавливая шею в плечи. — Хочешь, покажу наш город? — предлагает Чон, а я в ответ молча киваю. — Я сейчас нахожусь в центральном парке, он как раз недалеко от нашего с Эли дома. Не захотелось мешать ей своими беседами, заодно и прогуляться решил, — он встаёт, держа телефон на том же расстоянии от лица, поворачиваясь в профиль, осмотревшись.       Эта его линия челюсти тоже, как оказалось, сводит меня с ума. Она очень ровная, близка к идеальной, чем я тоже, к счастью, могу похвастаться. К своей внешности у меня претензий нет никаких. Родители, спасибо хотя бы за это. — Сейчас я направлюсь на главную площадь Джуно, покажу тебе кое-что, — Чонгук почти не смотрит в камеру, наблюдая за дорогой впереди, что мне на руку, ведь его лицо в профиль, что богично слажен — произведение искусства. — Почему я думал, что ты живёшь в Анкоридже? — то, что Чонгук живёт в Джуно, становится для меня новостью, ведь это практически деревня. — Потому что я не говорил, где живу, — на лице его появляется едва заметная улыбка. — Ты похорошел. Морозный воздух тебе не к лицу. — Знаю, — шикаю, — в Антарктиде моё лицо буквально облазило шкурой змеи, так как обветриваться ему приходилось часто. — Это тебя не портило, — усугубляет. — А расскажи мне про Элизабет. Какое у неё настоящее имя? — меня перебарывает любопытство. — Давай ты приедешь в гости и сам у неё спросишь, — без вопросительной интонации, с утверждением, произносит Чонгук, мельком взглянув в экран телефона — на мою реакцию. — Не планирую больше поездок на дальние расстояния, — сухо отвечаю, усаживаясь в позу «лотоса». — Значит, в Антарктиду ты был «за», а она между прочим в семнадцати тысячах километров по воздуху от тебя, а я всего за семь. Разница есть, не так ли, Тэхён? — не сказал бы, что Чонгук мастер убеждений, но предложение меня заинтересовало. — Между прочим, я уже устроился на работу в супермаркет, никаких больше Антарктид, — говорю Чонгуку, а сам мысленно рассуждаю, что сегодня должен был быть первый рабочий день, а я даже не собираюсь, остался-то всего час до работы. Вряд ли уже пойду. — Интересно, что скажет на это твоя сестра, — пытаюсь найти хоть какой-то минус данного мероприятия, но Чонгук не даёт и шанса. — Она не против. Эли наслышана о тебе, Тэхён, — Чонгук говорит так спокойно об этом всём, будто мы давние друзья, что так жаждут встречи друг с другом. Меня и правда к нему очень тянет! — И что ты ей наплёл? — подозрительно уточняю, учитывая всё дерьмо, что я ему наговорил, моё резюме явно не должно быть хорошим. — Что значит наплёл? Ты всегда думаешь, что люди говорят о тебе только плохие вещи? — Чонгук вновь смотрит в камеру, всё ещё куда-то шагая. Я слышу его учащённое дыхание, доносящееся из динамиков моего телефона, и что-то мне подсказывает, что он прав. Я привык всегда думать о неприязни людей со стороны, мол осуждать меня будут, гнобить и унижать. Может ли быть такое, что я это придумал себе сам, а на самом деле я никому и даром не сдался? — Мало ли. Мы с тобой не очень хорошо попрощались, — вскидываем бровь с ним одновременно. Вижу, как его губ касается грустная улыбка, и мне становится стыдно. Опять. — Что было, то прошло, Тэхён. Кстати, я уже почти на месте. Надеюсь, тебя впечатлит, — Чонгук всё идёт куда-то, а сзади него вырастают небольшие домики, раскрашенные в разные цвета, ещё несколько его шагов и радугу можно будет собрать. Задумываюсь о том, какого же цвета дом Чонгука? А он будто озвучивает мои мысли. — Кажется, ты заметил, что все дома разных цветов. Люди таким образом решили разнообразить свою жизнь после золотой лихорадки, тем самым хоть как-то веселя себя. Наш, с Эли, дом — жёлтый. Необычный выбор для взрослого мужика-полярника, да? — Чон посмеивается в ответ на свой же вопрос, а я также безбожно залипаю на его острую линию челюсти. — Тебе подходит цвет солнца, — утверждаю, нащупывая сигареты, валяющиеся рядом. Закуривая, выпуская дым в сторону, что не остаётся незамеченным. — Он олицетворяет твой внутренний мир.       Чонгук молчит в ответ, лишь кротко улыбается, стараясь скрыть смущение за маской спокойствия, его волосы слегка лижет встречный ветер, что идёт откуда-то с юга. — Я на месте, — отчитывается Чон, — позволь показать тебе кое-что занятное, не знаю, есть ли в ваших краях такое. Ранее, когда мы жили в Корее, такое встречалось на каждом шагу, а в этой стране я с этим столкнулся впервые. Смотри, — Чонгук переключает камеру с фронтальной на основную, направляя объективом на кустистое деревце, ветви которого обвязаны различными ленточками вдоль и поперёк. — Это дерево желаний, — в один голос произносим мы, и каждый сразу замолкает, уступая слово другому. — Верно, — кивает Чон мне. — Я знал, что ты поймёшь, Тэхён. Так вот, сюда жители и туристы, коих очень мало, вешают ленточки, где пишут самые сокровенные желания и мечты. Некоторые жаждут славы, денег; кто-то очень хочет забеременеть; у кого-то со здоровьем не всё гладко, потому и последнюю надежду оставляют здесь, на этом дереве. У меня, как у любого человека, в том числе есть желания, страхи, фобии. Это нормально. Например, Элизабет написала, что хочет ещё парочку татуировок, а я оставил желание для очень хорошего человека, что нуждается в помощи, — Чонгук усаживается на парапет, что окружает дерево, глядя на меня в экран, подложив одну руку под подбородок. — А что бы пожелал ты? — Выздоровления, — выплёвываю я, хоть и слегка лукавлю. Пожелал бы ещё бонусом к нему избавится от одиночества, но с этим, кажется, справляюсь. — Думаю, что всё же ты загадал бы кое-что другое, — Чонгук смотрит безотрывно, а я никак не докурю сигарету, мусоля её меж губ. — Ну да, — усмехаюсь, — тебе же виднее, что бы пожелал я. Звучит от тебя слишком самоуверенно. — Иногда да. В свои годы жизнь меня многому научила, — глаза Чонгука бегают от моих пальцев, с зажатой сигаретой, до губ. — Ну так что? — Что? — тушу докуренный бычок о металлический подлокотник кресла, не заботясь о его целостности, с интересом смотрю на серьёзное выражение лица Чонгука. — Приедешь ко мне в гости? На недельку? — Чонгук даже слишком о себе высокого мнения. Больше, чем я мог представить. — Ты правда думаешь, что мне нечем заняться? — говорю это, понимая, что кроме работы в супермаркете, откуда сегодня же уволюсь, мне правда терять нечего. — От Антарктиды ты отказался, — чеканит он. — Это значит, что я должен лыжи навострить к тебе, мистер Засыпашка? — вспоминаю прозвище, которым его назвал тогда, его глаза блестят всё явнее. — Обещаю, что больше несанкционированно засыпать не буду, — смеётся Чонгук на своё заявление. — Решай. Сменишь обстановку, познакомишься с Элизабет, ей не терпится с тобой пообщаться, прогуляемся по городу, покажу тебе это самое дерево. Разве не круто загадать желание на другом конце мира? — Тогда мне придётся всё бросить, — отчаянно цепляюсь за попытку остаться на «месте». — Меня через девять месяцев вновь ждёт служба на ледоколе, так что решай скорее, — Чонгук постукивает пальцами по скамейке, что я отчётливо слышу через динамик. — А что, если я влюблюсь в тебя? — уточняю я, изнемогая от желания приехать к нему. — Мы что-нибудь придумаем, Тэхён, — он отвечает на это лишь так, при этом не выражая ни одной эмоции на лице, что меня, честно признаться, пугает. — Ты просто уплывёшь на год, и так год за годом… А я же не Элизабет из «Пиратов Карибского моря», а ты не Уилл Тёрнер, кого я обещаю ждать вечно на суше, — говорю обиженно, закуривая следующую сигарету, понимая, что порядочно нервничаю, а сахар в крови поднимается. — Ты так в тему упомянул Элизабет. Моя сестра ассоциирует себя именно с этим персонажем, потому и взяла себе такое имя. Видишь, вы с ней похожи даже больше, чем я думал, — Чон мыслям своим улыбается опять, будто выиграл миллион в казино. — Она всего лишь твоя сестра, — отрезаю я. Выходит достаточно грубо, что не ускользает от ушей внимательного Чонгука. — Она — близкий человек, Тэхён. И ей тоже больно, когда я уплываю так надолго, а может, и иду на верную скоропостижную смерть. Мой отец почил также, она этого сильно боится, — сердитый Чонгук выглядит гораздо страшнее, чем я представлял, даю ему время остыть. — Дай мне время подумать, буквально пару дней, — прошу у него мнимую «отсрочку», хотя мог давно отключиться и кинуть его в чёрный список. Но напросился я изначально сам. — Думай, буду ждать, — и сам первый завершает звонок, порядочно оскорблённый моими словами.       После разговора сижу всё ещё в своём мягком кресле, поджав под себя замёрзшие ноги. В груди разрастается чувство тревоги, я совсем не терплю перемен в своей жизни, ну, а вдруг это шанс всё исправить, вернуться в колею, стать счастливым? Не знаю. Ничего не знаю, честно, всё так сложно и одновременно просто, что смешно даже. И правда, захлёбываюсь истеричным смехом от отчаяния, непринятия себя и предстоящих событий, смеюсь буквально до хрипоты, чего мне хватает на несколько минут, потом затихаю, успокаиваюсь и плачу. Рыдаю так громко и обильно, аж слёзы из глаз идти перестают, уже просто завываю, без попытки прекратить слезоточивое безобразие.       Через некоторое время успокаиваюсь совсем, лишь глаз подёргивается немного, как от нервного тика, ну что же, вывод один — виноват сам. Так и остаюсь сидеть в темноте своей гостиной, подтянув ноги к груди, и уложив подбородок на колени. В груди очень неспокойно.

***

Спустя сутки.

      Просыпаюсь, нет, вскакиваю от громкой трели звонка в мою дверь, в непонятках потираю глаза пальцами, и бегу нагишом до прихожей в одном нижнем белье, влетая на ходу в тапочки. Распахиваю дверь и вижу перед собой ту самую соседку, с которой обещал разобраться два дня назад, но напрочь об этом позабыл, так как появились проблемы посерьёзнее. — Доброе утро, Тэхён. Разбудила тебя, да? — вроде бы эта женщина улыбается довольно мило, но мне противно. — Зачем вы соврали мне? — спрашиваю в лоб, медленно закипая, что вот-вот взлечу. — Когда? — наигранно удивляется соседка. — Вернее, зачем мне это делать? — Про похоронку. Я тогда в стрессе был, не понял нихрена. Похоронки никогда не присылают по ошибке, а теперь глаза мне открыли, вижу, что вы меня просто выселить хотели. Спиться меня заставить думали, да? Чтобы квартирку то освободил, сгинул, а вы б и выкупили её для детей своих, — ядовито улыбаюсь, отхаркивая каждое слово в лицо этой лицемерке. — Не по-лу-чи-лось. — Как так, Тэхён… Как так? — причитает она, подбирая слова для очередного вранья. — Я ж не со зла… — Не переживайте. Я и так сдохну раньше ваших детей, у меня диабет последней стадии, а ещё я хронический алкоголик, — захлопываю перед ней дверь, громко хлопая, от чего настенные часы падают на пол и разбиваются. — Сука.       Прибираюсь в квартире, сметая разбитое стекло в мусорную корзину, максимально осторожно, чтобы не порезаться, так как раны и плохая свёртываемость крови только создадут проблем. Думаю, думаю, думаю, постоянно нахожусь в бесполезных раздумьях, захожу на сайты по продаже авиабилетов, подбираю даты, взвешиваю «за» и «против», затем психую, закрываю и так подряд несколько раз, а Чонгук всё ещё ждёт, а у него ведь уже скорее всего ранее утро, пока я здесь страдаю хернёй. — Утро вечера мудренее, — шепчу себе под нос, понимая, что хоть к завтрашнему утру, хоть к позавчерашнему вечеру лучше мне не станет.        И вот я уже стою в аэропорту Бергена, что расположен в двенадцати километрах к юго-западу от центра города, являющемся вторым по количеству обслуживаемых пассажиров аэропортом Норвегии после аэропорта Осло. Чемодан, набитый вещами, катится за мной, будто бы сам имеет ножки, подпрыгивает на кочках и бьёт мне по лодыжкам, пока я спешно бегу на свой рейс, разглядывая уже прилетевших и улетающих. На моих билетах пункт назначения — Международный аэропорт Джуно, где меня встретит мой полярник собственной персоной.