Он убил его на луне

С открытого окна дует ветер прямо в лицо, немного обжигая этим и так слезистые глаза Юнги. Нанимать машину было для него, как для человека со средним достатком, дорогим удовольствием, можно сказать – роскошью. Но он ни о чем не жалеет. Покупая билет на транспорт, он не хотел где-то светить своей фамилией, попадать в электронные списки и сохранять информацию о себе и своем местоположении. Мало ли что может случиться. Об этой поездке он никому не говорил – даже родственникам, с которыми он разговаривает по телефону каждый день. Те, вечно волнуясь о состоянии своего единственного сына, так и не знают, в какое дерьмо тот попал и все ещё пытается оттуда выплыть. Юнги хорошо шифруется. Жаль лишь, что только с родителями такое сработало. Юнги не может описать именно то, что чувствует после признания. Кажется, у этого чувства совсем нет трактовки или термина. Оно такое липкое, но в то же время совсем не такое. Пассивная боль какая-то. Весь день он ощущает какую-то дрожь, да и глаз дергается сразу же, как только он начинает обо всем произошедшем забывать, словно специально напоминая и не давая расслабляться. В висках время от времени покалывает, из-за чего Юнги приходится иногда просить водителя остановиться на несколько минут, дабы подышать на улице свежим воздухом. Этому мужчине, незнакомому и статному, совсем плевать на то, что тот чувствует и о чем размышляет, его дело – забрать, отвезти и получить свои деньги. Хоть и сто раз его попросят остановится, он и слова не скажет кривого в ответ. Хочется уснуть в машине во время дороги, но внутри так душно, что даже свободно, в полную грудь, дышать тяжело, не говоря уже о качественном сне. Водитель включил какую-то качовую, но в то же время спокойную, музыку, она даже не раздражает.

FILV - balenciaga

Юнги не знает, как это объяснить, но хоть трек и очень контрастирует с его настроением, но ему все равно спокойно, даже наушники свои на время снимает и выключает телефон. Ветер дует с окна прям в лицо, и Юнги даже хочется пошутить, что он в каком-то грустном и дешевом клипе новичка снимается. Мужчина просит закрыть окно, но он лишь делает вид, что не слышит. Не хочется же такой момент испортить. Стоя возле обочины, Юнги поднимает голову вверх, к не такому яркому, как обычно, солнцу и томно вздыхает. Разминает шею, двигая головой по кругу, с периодичностью меняя стороны оборотов. Позвонки тихо хрустят, от чего шея расслабляется, а следом за ней – Юнги. Ему от этого действительно легче. Трек все еще играет, но уже близится к концу, только ветер дует все упорнее в лицо, сметая куски песка по обе стороны от тела Юнги. Не в пустыне ли он? Надевая наушники и переключая песню в них, он возвращается обратно и садится на заднее сидение, что с самого начала удивило водителя. Обычно все садятся на переднее пассажирское. Та и вид Юнги не внушает доверия: весь такой кислый и недовольный, но очень спокойный. Ощущение, будто ты сам едешь, и никто другой в машине не присутствует. В наушниках заиграла самая грустная, по мнению Юнги, песня в его плейлисте, которую он переслушивал лишь по особым поводам – самым грустным.

Eminem, Dido – Stan.

Стэн. Странное какое-то слово. Кажется, оно описывает человека, который яро от чего-то фанатеет и следит за этим. Юнги совсем не нравится это слово, и от этого лишь грустнее. Это так странно: минутами ранее он слушал какую-то замиксованную поп-песню, а сейчас грустные песни Эминема двухтысячных годов, но настроение абсолютно не меняется, все так же грустно и липко внутри. Единственное: Юнги больше не в клипе. Забавно. Еще утром он заметил, что Намджун прочел его «письмо», но так ничего и не ответил. Юнги и не знает: волноваться или успокаиваться. Неизвестность всегда страшнее горького осознания, ведь ты не знаешь, нужно ли тебе сейчас остерегаться. Его или оставили в покое, или будут преследовать везде: дома, на работе, в другом городе. Но куда страшнее преследование мыслей, пожирающих его, ведь они никогда не предупреждают о своем прибытии. Лишь приходят и делают тебе больно, заставляют тратить духовную энергию совсем не в то русло. Снятая на трое суток квартира почти не отличается от его обычной, в которой живет около восьми лет со дня переезда. Серые обои без каких-либо рисунков и узоров только еще четче закрепляют его грусть, так и хочется подойти, уткнуться в них лицом. Возможно, несколько раз еще удариться. Диван, на удивление, мягкий. Именно на нем Юнги решает, что никуда он не пойдет, хоть и имеет возможность: этот город ведь больше его родного, есть куда разогнаться. Но не хочется – в этом то и проблема. Так и проведет эти три дня ленивым сурком, лежа и втыкая уставшими глазами в потолок. Тем временем в наушниках заиграла совсем не известная ему песня. Разговаривая сегодня утром с Чимином по телефону, он с уверенностью может сказать, что нигде больше не слышал столько оскорблений. Оно и не удивительно – Юнги не ожидал другой реакции. Чимин был очень зол, от него так и лилась та ярость, распространялась на других людей. Юнги на секунду стало жаль тех людей, что живут рядом с ним или хотя бы просто пересекаются: сколько всего им пришлось выслушать, так и не понимая причины такой мощной агрессии. Чимин не придурок и раскидываться лишней информацией не будет – обматерит и хватит этого, достаточно с людей. Несмотря на все это, им к концу разговора удалось обоим успокоиться и спокойно побеседовать, проанализировать ситуацию, хоть и изначально это казалось чем-то нереальным. Они пытались прийти к какому-то более-менее правильному исходу, но смогли подытожить лишь одно: они видеть и слышать не хотят друг друга. То есть, и действовать дальше вместе они не будут – каждый сам за себя, каждый самостоятельно выгребается с этого дерьма и спасает свою жопу. Может быть, они еще успеют хорошо напакостить друг другу, но сейчас Юнги хочется лишь отдохнуть, уйти от всего. Следующая играющая песня уж сильно ему знакома.

***

— Надумал что-то насчет поступления? — спрашивает Намджун, попутно собирая вещи Чана со шкафчика, пока младший сидит на кушетке и наблюдает за этим. Он, вовсе не думая, в день, когда нужно было возвращать Чана в больницу, взял его за руку, посадил в машину и поехал собирать все его вещи оттуда, дабы переложить в другую клинику. Оттого ему станет легче и не так тревожнее. Намджун навязчиво думает, что нужно будет узнать у этого монстра, когда тот возвращается на работу, чтобы в последний раз поговорить с ним. Просто из-за интереса. Не больше. Администрация задавала много вопросов по этому поводу, ведь лечение шло постепенно и успешно, Чан был уже почти в прекрасном состоянии, не было никаких поводов выписывать его. Но слово Намджуна закон, и все это знают. Знают этот факт так же хорошо, как и самого Намджуна – статного влиятельного мужчину. Он никогда не делает чего-то просто так – во всем есть смысл и логичность. От остальных требуется лишь доверие. Чан тоже был и есть удивлен, но никаких вопросов не задает. Наверняка что-то серьезное случилось. Лишь доверяет и спокойно, в умеренной обстановке, смотрит на мужчину со стороны. Мужчина. Его мужчина собирает заботливо вещи и аккуратно складывая. Завораживающе. Замечает, какая крепкая у него спина. И, как жаль, что у него нет с собой никакого инвентаря для того, чтобы сделать хотя бы легкий набросок. Намджун для него играет роль музы, которая вдохновляет, отдает свою энергию, этим и делая Чана морально сильнее, показывает жизнь с другой стороны. — Еще нет. Экзамены еще бы сдать нормально. Не могу сказать, что я был прилежным учеником. Больше пропускал и прогуливал,— Чану, честно говоря, немного стыдно, хоть и осознает, что старший понимает, что на это были свои причины. Намджун такой понимающий. — Экзамены – самая бесполезная вещь, особенно те, что по окончанию школы. Я в свое время скрипя зубами готовился, но позже жалел, что тратил столько нервов и усилий. Так что, сдашь и забудешь через день. — Я бы и забил на них, но если бы не поступление… — Чем оно мешает? — мужчина присаживается рядом, на кушетку, и закидывает руку тому на плечо, от чего младший снова покрывается мурашками. Его тело все еще не привыкло к нежным касаниям. — Контракты нынче дорогие. Заходил на сайты и удивлялся, где мне вз… Намджун издал громкий звук, больше похож на недовольное мычание, которое делают, чтобы прочистить горло, чем и перебил Чана. Младший растерянно косился на него и пытался понять, что сказал не так, чем расстроил старшего. — Что-то не так? — Чан, ты готов быть со мной дальше? Жить со мной? — с надеждой спрашивает. Чан знает ответ на этот вопрос, ведь не раз обдумывал, сидя по вечерам на кушетке и глядя в окно, пока никто не заходил к нему. Знал, что они точно придут к этой теме. Намджун не сделает ничего плохого, несмотря на то, каков будет его ответ, но в душе все равно что-то скребло от волнения. Кушетка под ним тихо скрипит из-за того, что он не может никак усесться и ерзает по ней. — Да… Думаю, да. Глядя куда-то вниз, в сам линолеум, Чан это произносит. И, кажется, стало немного легче, но не от слов, произнесенных только что. Совсем не от них – от взгляда, направленного в него: в нем все тепло. Намджун выглядит очень холодным, но тепла и любви в нем столько, что хватит на целый мир. Чан выглядит настолько теплым, но тепла внутри него мало – он готов стать этим миром и принять всю эту любовь. — Тогда и все расходы первое время будут на мне, — Намджун все еще не может насмотреться, — от тебя требуется лишь принять мою заботу, расставить приоритеты и самореализовываться постепенно. Я хочу, чтобы ты почувствовал вкус свободы и делал так, как посчитаешь нужным. А потом, хоть пожалуйста, будешь самостоятельным, ведь это твое право. Не важно как, главное, чтобы ты чувствовал себя со мной свободно. Чана снова заставили улыбнуться и выбросить с сердца несколько холодных льдин. Еще ничего не началось, а он уже чувствует эту свободу, о которой так увлеченно трещит Намджун уже несколько минут. О том, какой крутой этот период поступления, несравненный с другими, ведь, когда приходит это время, ты совсем не знаешь, что будешь делать через год, полгода и месяц. — Даже если ты и боишься, то ты однозначно все усложняешь из-за отсутствия какого-либо опыта. Чан, — взяв за руку младшего, он крепко ее сжимает и прижимается еще ближе, — ты знаешь, что ты прекрасный человек? Если ты сомневаешься в своих познаниях, оставшихся после школы, то ни в коем случае не обесценивай свои навыки в рисовании. Ты вообще видел, как ты рисуешь? У меня каждый раз дыхание спирает, потому что я никак не могу осознать, что мне положено прикасаться к человеку, который творит невообразимые вещи. Такие, на которые, кажется, я никогда не буду способен. Пожалуйста, цени это. Пожалуйста, — на последнем слове касается своей щекой чужой и вдыхает запах умытой кожи на лице. — Я иногда не знаю, что мне ответить, чтобы это не казалось сухими словами на фоне твоих. Чан обнимает в ответ и целует в щеку. Даже упускает возможности подшутить о том, как вчерашним утром лично наблюдал, как тот брил ее, задумчивым и ну уж очень сосредоточенным взглядом глядя в зеркало в ванной. Чан случайно, честно. Совсем случайно заметил. — Ты можешь просто слушать меня и делать какие-то выводы, не обязательно выдавливать с себя что-то, чтобы просто поддержать разговор. Мне достаточно того, что ты просто сидишь рядом. — Просто знай, что я безумно благодарен тебе. — Я знаю. Нет, не так, — встает и берет Чана за руку, слегка тянет, чтобы парень тоже встал рядом с ним, — я вижу. От нежности их отвлекает зашедшая медсестра, Чан все еще помнит имя этой нежной девушки - Лина. За много ее благодарит в своей голове, но произнести стесняется, так как думает, что Лина загружена работой настолько, что ей абсолютно все равно на какие-то там благодарности от пациентов-подростков. Она выглядит очень уставшей последние дни, так что и тревожить Чан ее особо не хочет. — Ким Намджун, — привлекает она к себе внимание старшего, — Вам зовёт главврач. — По поводу? — тот отлипает от Чана. — Даст рекомендации на ближайшие несколько дней, пока Чана снова не положат в больницу. Пользуясь возможностью, Намджун выходит, тихо закрывая за собой дверь, и достает телефон, чтобы сделать то, чего не мог ещё с самого утра. Конечно же, ни за какими рекомендациями он идти не будет. Эта больница уже столько нарекомедовала, особенно медбраты, работающие в ней. Хватит с него этих рекомендаций и молчаний. kim.nj сообщи, когда будешь тут. нам нужно поговорить, и не думай, что все обойдется так легко. Не сказать, что мужчина придумал что-то прям грандиозное, с пытками, как это было несколько столетий назад (а хотелось бы), но Юнги не будет сладко. Моральные пытки никто не отменял. Намджун уже давно что-то придумал бы, но не может. Категорически не может, пока Чан рядом с ним и занимает собой все место в голове. — Мы все уладили, — сообщает Намджун, зайдя обратно в палату, — все в порядке. Лина собирает все нужное и собирается уходить, Чан тем временем просто сидит. Вроде ничего странного, но мужчина пытается вглядеться в него внимательнее, потому что чувствует что-то странное в поведении: младшему не комфортно, он ерзает по кушетке и потирает кулаки, сильно сжимая пальцы. — Что-то случилось? — волнуется старший. — Мы можем заехать домой? Я хочу забрать некоторые вещи. Намджун, быть честным, не совсем понимает Чана, хоть и пытается. Казалось бы, все налаживается, рядом любящий человек, который готов отдать все ради чужого (родного) комфорта, лелеет и поддерживает, но младший тем временем лезет в старый шкаф, словно хочет напомнить о прошлом. Но, несмотря на все странные мысли, старший размышляет рационально и ни в коем случае не имеет права осуждать Чана, так как это его дело. Если Намджун заикнулся о личном комфорте, то должен придерживаться своих слов до конца. — Не боишься, что словишь грустную ностальгию? — говорит без насмешки – пытается найти какое-то для себя объяснение. — Такого не нужно бояться, ведь она ко мне и так придет. И не важно, завтра, через месяц или спустя несколько лет. — Мне нравятся твои мысли, — Намджун гордо улыбается и гладит волосы на голове младшего, зачесывая пятерней. — Благодаря тебе я многое осознал, — старшему настолько приятно это слышать, что он готов плакать впервые в сознательном возрасте, — несмотря на весь ужас, что происходил со мной, тот дом и отец были моей единственной стабильностью в жизни. Теперь ее нет, и поэтому мне сложно с этим смириться. Вчера я думал, что не готов к радикальным переменам, но, опять же, благодаря тебе я понял, что готов меняться и бороться за наш общий комфорт. — Будем бороться вместе, — старший пробует эти слова на вкус, повторяя трижды. А Чан тому и не удивляется, ведь готов вечность это слушать с уст любимого человека. — Ни на что не намекаю, но таким образом и создается семья. Оба работают над собой и пытаются ужиться вместе. — Не намекаешь, а говоришь прямо, — младший искренне улыбается. Ему сейчас так хорошо, до одури приятно.

***

Проведя рукой в перчатке по столу, Намджун удивляется, какой толстый слой пыли на ней остается, словно в этой квартире несколько лет никто не обитает. Все столы, стульчики, тумбочки и вешалки полностью укрыты пылью, словно одеялом. Ее настолько обильно, что в носу щекочет. Нет, никто не собирается убирать. Намджун тут стоит лишь для галочки, наблюдая за Чаном, пока тот собирает нужные ему вещи. Пока старший не может ничего детально разглядеть, но видит лишь, что тот собирается забрать с собой несколько картин, пару футболок и какую-то шкатулку. Намджун так и знал, понимал. Его тоже часто душит такая ценность. — Шидона тут, видимо, давно не было, — замечает Намджун. Это же так заметно: комнаты с этой пылью ходором походят, как только кто-то шагнет за порог. — Я не удивлен, — отвечает младший, не отвлекаясь от дела, — всегда, как только наступали проблемы, он от них убегал. Единственное: сейчас ему намного проще бегать без меня. Если он помнит о моем существовании, правда, — получается забавным тоном. — Я рад, что ты об этом говоришь так легко, — он действительно гордится своим любимым: тот меньше сомневается и отпускает прошлое. Старший и не может понять, это Чан уже пережил грустную ностальгию за единственной стабильностью, или та к нему еще не приходила. — Да, мне постепенно проще. Я даже не думаю о том... — Чан сбился, как только почувствовал чужую грудь своей спиной. Намджун пускает ладони по талии и обнимает, окольцевав ее, что и заставляет младшего слегка смутиться. — Можешь продолжать, я слушаю. Намджун забавный. И выглядит сейчас совсем не так, как обычно: такой мягкий и сочувствующий. Такой понимающий и... красивый. Безумно привлекательный и нежный. Он всего лишь обнял Чана за талию, а тот уже чувствует себя защищенным, словно в каменном доме и с плотными шторами – никто не тронет. Только тут не как в каменном доме: куда теплее. — Я даже не думаю о том, что с ним сейчас. Жив ли он, или просто так убежал. Просто я не могу даже представить, где он может скрываться. Намджун тоже. Если мыслить здраво, то ни Юнги, ни Чимин не станут помогать Шидону. Никто не станет ему помогать. Абсолютно никто. Чтобы не думать слишком много, старший доходит к выводу, что этот невообразимый человек сейчас где-то тыняется без мозга, что не в трезвом состоянии и точно не в каком-то доме. Живет на улице, может перекрывается где-то, но не более. Да уж. История такая, что хоть бери и фильм снимай, потому что если просто рассказывать, то точно никто не поверит. Настолько необычная, что Намджуну хочется поменять тему: — Как называется состояние, когда я смотрю на твои картины, и даже если там будет всего лишь один штрих карандашом, то я все равно словлю что-то вроде эстетического удовольствия? Чану долго думать не приходится: — Влюбленность. И вправду. Поэтому и целует влюбленно, делясь мокротой губ с любимым. И думать не нужно, кто именно делится: Намджун с Чаном, или Чан с Намджуном, потому что у них все искренно и взаимно. И ведь не зря же говорят, что от перестановки сумма не меняется. Вот вам и математика в жизни. Хоть и косвенная, зато поучительная. — Что будет с Юнги? — слишком неожиданно спрашивает младший. — Тебе действительно интересно? — Да. Намджун, не выпуская Чана с объятий, становится ровно и подбирает правильные слова для объяснений. Младший смотрит с интересом, и попробуй такому не рассказать все, как есть, не выдать все карты заранее. — Я обязательно все расскажу, давай только на улицу выйдем, а то я сейчас задохнусь. Дверь захлопывается с глухим звуком, словно сырым после дождя деревом ударили по асфальту. А на улице и вправду моросит, заставляя Чана вдыхать глубже, чтобы насладиться запахом мокрого асфальта. Момент такой банальный и простой, но так хочется его вбить его гвоздем в памяти, чтобы всегда вспоминать и ловить грустную (приятную) ностальгию. — Ну слушай. Есть у меня пару идей...

***

Намджун так не любит это кафе после всего, что произошло, потому что только в нем он встречался с Юнги и проводил дни после работы. Сегодняшний раз особенный, по крайней мере, осознанный. Наверное, это первый раз, когда Намджун идет на встречу с ним, зная для чего и с какой целью, зная, что будет говорить и делать, какое выражение лица сделает и в какой позе будет сидеть. Каждую мелочь он продумал. Первый раз ему придется быть не самим собой с Юнги. Через панорамное окно видно, что Юнги уже на месте. Интересно Намджуну, насколько долго тот сидит и о чем думает. Главное: боится ли? Потому что на это мужчина рассчитывает больше всего. На его страх. Юнги сидит около пятнадцати минут. Да, он пришел заранее, хоть и не пытался. Он вышел в нормальное время, но нервы хлестали так, что его походка ускорилась в несколько раз, так что он пришел раньше. Не хочется, чтобы Намджун надумал лишнего и понял, что он боится. Он чертовски сильно боится. Как только разносится звук колоколов над входной дверью, Юнги весь сжимается, боится что-либо сделать лишнее. Даже дышать стало сложнее, словно духота в горле, потому что он знает, кто в здание зашел. В голове, как ни кстати, заиграла та самая песня, которую включал водитель четыре дня назад в дороге. Мягкие биты словно бьют по ушам, хоть и сама музыка не играет. Юнги не знает, каким образом обосновать свое состояние, ведь уже и музыка ему везде слышится. Словно туман в глазах, он видит, как Намджун медленно садится напротив него и смотрит таким взглядом, словно ему тошно. Тошно смотреть на монстра, который не владеет собой и своим разумом, тошно смотреть на этот мерзкий кусок с костями, которой только и умеет, что поддаваться другим, а себя слушать - никогда. Юнги сомневается, стоит ли ему вообще что-либо говорить, если по взгляду напротив и так видно, что слушать его никто не собирается, а верить и понимать – уж точно нет. Не сказать, что Юнги ожидает что-то прям грандиозное, с пытками, как это было несколько столетий назад (и не хотелось бы), но осознает, что ему не будет сладко. Моральные пытки никто не отменял. Лучше бы его до смерти забили – и он обо всем забыл, нежели оставаться тем, кем он и является сейчас, добавив к этому пару лестных от Намджуна. Если не брать убийственный взгляд, то мужчина выглядит спокойным. Нужно видеть то, как он спокойно, отточенным движением, кладет телефон с кошельком на стол, не отрывая свой взгляд от Юнги и кидает легкую ухмылку. Убийственно и невыносимо. — Как живется? — продолжая ухмыляться, чеканит старший. А он, оказывается, действительно собрался устраивать моральные пытки. Начал с того вопроса, которого Юнги боялся больше всего, которого вовсе не хотел слышать. Юнги словил ступор. — Не знаю, на самом деле. Двумя словами не описать, — Юнги изо всех сил старается хоть как-то походить на Намджуна, быть таким же серьезным и грозным, но, на самом деле, выглядит полный клоуном в сравнении с ним. — Можешь устроить часовой монолог – я подожду. — Я не это имел ввиду. — Что тогда? — старший заинтересован. — Мне не нужна ни минута, ни несколько часов, потому я не нуждаюсь в словах. Вообще. Единственное, что хоть как-то объяснит мое пагубное состояние – жалостный взгляд, не более. — Верю. — Одно слово, но ранит, как нож, потому Намджун не верит, нифига вообще не верит. — Что со мной будет? — зачем распинаться, когда можно просто спросить в лоб то, что волнует уже несколько месяцев. — Сейчас – ничего. Ох уж эта неизвестность. Такая интересная и неизведанная, что хочется на стены лезть начать, только вот Намджун не поймет, и охранники выгонят с кафе. — Шучу, — продолжает старший, — на самом деле действительно ничего с моей стороны. Но с твоей – мучения до конца жизни. Я же знаю, что ты сожрешь себя вместе с костями, как только я уйду от тебя. Поверь, я уж слишком хорошо вижу то, что ты так тщательно пытаешься скрыть от меня: свой страх. Я через этот гребаный метр между нами вижу то, как сильно ты дрожишь и как пытаешься выдавить с себя хоть слово. — Не буду врать и скажу, что ты правильно видишь. — Юнги, все видят. Прекрати обманывать себя и осознай, что ты проебался абсолютно по всех пунктах. Все уже знают, что ты с себя представляешь. Знаешь, это было бы так легко: просто принести все доказательства и засадить тебя. Это ведь действительно не интересно. Я же хочу видеть, как ты мучаешься, потому что ты тот самый человек, для которого безнаказанность – худшее наказание. Был бы ты в камере, ты бы жил как все заключенные: драил туалеты и работал все свободное время, а тут, дома, у тебя слишком много времени для размышлений. А подумать тебе есть о чем, правда? Юнги молчит, ибо язык проглотил. Потому что все сказанное Намджуном является правдой. Он читает его, как книгу, смотрит в каждую пропечатанную букву и будто разрывает страницы. — О чем я и говорю: ты уже начал себя есть. Нет, не есть. Сжирать живьем. Ты не знаешь же, что может случится завтра, так ведь? А завтра могу придти я снова, но только с передуманным решением. Запомни раз и навсегда: ты должен мне. Я ни в коем случае не буду спрашивать твоего согласия, знаешь почему? — Знаю. — Нет, не знаешь. — Ох уж этот его едкий взгляд и грозная ухмылка. — Потому что ты тронул то, что дорого и ценно мне, то, что я могу приравнять к своей жизни. Ты тронул мою жизнь. Поэтому, будто добр, расплачивайся своей. Расплачивайся своей.