Он убил его на луне

Утро сегодня действительно доброе. Намджун просыпается от того, что голова уже начинает побаливать. Кажется, прошло уже десять или даже одиннадцать часов с того момента, как он уснул с тревожными мыслями, одиноко укутавшись в своей комнате двумя простынями. Такими тонкими и белоснежными. Он и не помнит, когда последний раз позволял себе столько спать даже по беззаботным выходным. Это стало привычкой – просыпаться раньше позднего будильника. Происходило и такое, что Намджун подсознательно во сне думал о своем срочном пробуждении, как будто он обязан сегодня куда-то спешить. Быть честным, он и спешит постоянно с того момента, как в его жизни появился Чан. Откинув все теории, мужчина подумал, что, наверное, это все из-за того, что его любимого проказника, енота Рэна, не было замечено в комнате, он почему-то не бегал, не мешал спать. Эта ночь была такой тихой. Валяясь в кровати несколько минут, он понимает, что точно необходимо сходить в соседнюю комнату, наведать Чана, который вчера так сладко уснул, обняв одеяло всеми руками и ногами. Быть честным, он сразу забыл про него в силу того, что каждый его день однотипный, скучный и одинокий до тошноты. Лишь с появлением Чана Намджун начал чувствовать хоть что-то, он рад, даже несмотря на то, что поначалу он испытывал неприязнь к этой слегка скрытой персоне. Сейчас все иначе. Мужчина улыбается своим мыслям, когда встаёт, вспоминает то, как вчера вместе с Чаном неловко наминал гречку с чаем, просто потому что тот любит её. А в ушах все еще эхом играет музыка, с которой Намджун засыпал этой ночью. Честно признаться, Намджун терпеть не может гречку и всегда обходил ее стороной, отказывался есть с другими и делал вид, что ее не существует, проходя мимо полок в супермаркетах, но, ужиная с Чаном, она показалась ему вкуснее, нежели обычными и серыми днями. Не против и вторую порцию наминуть с такой компанией. Единственная ночь за последние десять лет, после которой, проснувшись утром, Намджун чувствует себя не так одиноко, не так тяжко и мутно. Забирая с кухни уже набранный стакан воды и витамины, он шагает босиком по холодному полу к комнате, за дверью которой находится Чан. Мужчина вспоминает, как не шел спать целый час, а может и дольше: наблюдал за тем, как реснички парня дрожали, как тот мило сопел и переворачивался с бока на бок. Наверное, ему что-то снималось, возможно, не такое уж и приятное, раз он воротился и тихо шептал во сне что-то неразборчивое. Похож был на котенка. Ох, как же этот парень действует на мужчину. У Намджуна неосознанно включаются необъяснимые инстинкты, которых, кажется, не должно присутствовать у нормальных людей: хочется присвоить, забрать, украсть, оставить себе. Хочется отдать все то, на что работал всю жизнь. Но, поняв абсурдность, мужчина откидывает этим мысли – они слишком несправедливы по отношению к самому Чану и, в какой-то мере, к себе. Этот мальчишка не игрушка, чтобы её присваивать себе и играть, прятать под одеялами. Потому что, кажется, Чан уже успел спрятаться сам. Намджун, совсем тихо открыв дверь, натыкается взглядом на большой комок из одеял и пары подушек. Еле разглядев голову Чана среди этой кучи, он умиляется: парень успел проснуться раньше него самого, сесть и укутаться в одеяло, обняв подушку, крепко прижав её к себе. — Ты хоть спал? — Волнуется Намджун, тихо прикрывает дверь и заходит. Чан, не заметив мужчину в комнате раньше, с удивлением поворачивает голову к нему и быстро положительно кивает. Его глаза заметно красные и слезятся - он мало спал. После этого взрослому мужчине ещё сложнее держать порывы нежности в себе. Это выглядит так трепетно, что глаза сами косятся, лишь бы детальнее это разглядеть, только бы не испугать Чана своей заинтересованностью. Счастья измеряется не только в тарелке с кашей и чашке чая. На столе все ещё стоят две грязные миски с прошлого вечера, гречка успела за ночь присохнуть, так как Намджун забыл забрать их на кухню и помыть. Кажется, он думает о Чане слишком много, иначе нельзя по-другому объяснить, почему он забывает о повседневных вещах, повторяющихся изо дня в день на протяжении многих лет, с тех пор, когда он начал жить сам. Ужинали вчера они прямо в комнате, в которой Чан остался спать. А уснул он почти сразу, как только Намджун накрыл его одеялом и тихо сел рядом, прям как в больнице той несчастной. Вывод: дома, без каких-либо сомнений, лучше. Теплее и нежнее. Чан выглядит живее. А еще: за ним так приятно наблюдать. — От меня спрятался? — Намджун хочет начать утро с веселой ноты. Это, по мнению Намджуна, чудо удивлённо выглядывает из-под одеяла и хлопает глазами, будто мужчину видит первый раз в жизни. Синяки под его глазами ярко выраженные, что и заставляет Намджуна волноваться. Лишь через несколько минут мужчина замечает рядом лежащего енота, и сразу все пазлы в голове складываются: теперь ясно, почему Рэн не щеголял этой ночью по его комнате. — И давно эта картина тут висит? — Чан, одной рукой принимая стакан и витамины, второй тычет в сторону стены, указывая на портрет Намджуна, нарисованный им же. Быть честным, столько воспоминаний с ним. В его словах нет ни намека на упрек или злость - лишь интерес. — Ну я тебе как-то говорил, что уже был у тебя дома, — мужчина делает глоток воды с того же стакана, с которого пил Чан несколькими секундами ранее. — А, — не сильно радостно вздыхает Чан и сам для себя повторяет, чтобы удостовериться: — тогда. Просто у меня с ней много негативных воспоминаний, но если тебе нравится, то хорошо, пусть будет. Намджун не удивлён. Он бы скорее удивился, если бы у Чана хоть какие-то хорошие воспоминания были, особенно, если учесть то, где и с кем он жил. Картина и вправду выглядит потрясающе: проводя по ней пальцами, ощущаешь весь объем и то, сколько труда вложено, времени и боли. Сколько любви и заинтересованности в хобби и человека, которого рисуешь, перенося образ на полотно. — Расскажешь? — Намджун садится рядом с укутанным в одеяло Чаном. Незаметно даже для самого себя протягивает руку вперёд, скользя прямо по одеялу, и останавливается где-то на чужой талии. Точнее, талии там точно не почувствовать, лишь слегка мягкий тканевый кокон. — Рассказывать особо нечего. Точнее, в детали не хочется залазить, — Чан замечает руку, поэтому, перебаривая себя и свою неловкость, кладет свою горячую ладонь на чужую, удивляя этим мужчину: он громко сглатывает. Прошлое все постепенно уходит на второй план, в прошлое, где Чан боялся сделать хоть один лишний шаг или сказать пару лишних слов. Кажется, будто это была не жизнь – игра на выживание. — Рисовал эту картину я больше трёх месяцев, хотя мог за неделю. — Тебе что-то мешало? — Отец, — рука сжимает чужую ещё крепче, а Намджуну кажется, что на его кожу налили раскалённую лаву. — Он ненавидел меня, — уверенное утверждение, в котором даже сомневаться не нужно. Ни на миг. — Ещё как, — и сейчас говорить об этом не сложно, напротив, Чан кладет голову на чужое плечо и глубоко дышит, — когда он узнал, что я бегаю на крышу нашего прошлого дома и то, что там живёт какой-то мужчина, то был обеспокоен, но не так сильно. Его нервы сдали полностью, когда он увидел, что я тебя рисую. Пазлы в его затуманенной голове сложились. — Сейчас же все лучше, верно? — Намджун смотрит в карие глаза с болью. Тему не хочется дальше затрагивать и продолжать говорит о негативе, который в прошлом. — Конечно, — отвлекается от темы разговора Чан, восхищённо вздыхая, — иногда я думаю, чем заслужил это всё. — И? Нашел ответ? Похоже, нет. Младший вскидывает плечами два раза, потому что первый раз остался незамеченным для Намджуна из-за кокона с одеял, в который завернулся Чан. Разговаривают они тихо - енот спит. Тихо сопит, его подрагивающая время от времени шерсть привлекла внимание младшего, теперь сидит и наблюдает, как заколдованный. — А искать и не нужно, — мужчина прислоняется к виску Чана губами, — можно же просто отдаться моменту. Тебе страшно только потому, что реальное понятие любви отличается от твоего. — Что ты хочешь этим сказать? — Чан покрывается мурашками от такого действия. Кажется, ему щекотно. — Не нужно прятаться от себя и своих чувств, не нужно себя хоронить, если ты ощущаешь что-то приятное, — говорит, теплыми вздохами шевеля его волосы, — в мире не только зло существует, Чан. Любовь, как и зло, зачастую получают ни за что, в подарок к и так сложной жизни. И это именно твой случай сейчас. Чан смотрит в ответ жалобно, обдумывая слова. Несомненно, да. Счастье тоже существует, просто мальчишка ещё не расчувствовал его, не попробовал на вкус в полной мере, поэтому ему сложно что-то сказать по этому поводу прямо сейчас. Больше всего зацепили последние слова Намджуна, которыми он ясно дал знать младшему, что любит его просто так, за существование, не просит ничего в ответ. Но он готов стараться, учиться радоваться не только каким-то незначительным моментам, как две свободные минуты и отсутствие отца дома, а и такие, как внимание со стороны мужчины, его волнение и забота. Чан видит, как Намджун относится к нему, лицезреет, замечает, хочет ответить тем же, но ему сложно, он не уверен хоть в чем-то. Боится, что сделает что-то не так, спугнет или надоест, ведь все еще думает, что от него лишь одни проблемы. Осознает, что ничем и не сможет его напугать, но волнение никак не сходит, все еще держит напористо Чана за горло. Кажется, мальчишка все еще не осознал, что для старшего он - мотивация расти, становится сильнее. Он тот, ради которого хочется вылезти со своего панциря, образующегося годами одиночества и нежелания открываться, и отдать всю ласку, на которую он способен. А если той, на которую он способен, не хватит, Намджун достанет еще и продолжит делится, потому что Чан для него - дополнительная энергия. Намджун опускается ниже виска, останавливаясь где-то в районе остро выраженной скулы, Чан ощущает тепло и слегка влажность, нежится, как кот, еле сдерживается, чтобы не начать двигать головой с целью погладиться. — О чем ты сейчас думаешь? — Перебивает тишину Намджун. — Ни о чем. Я полностью спокоен, — Чан мягко улыбается, чем разбивает Намджуну сердце. Младший отдает свое сердце спокойному моменту, улыбается, но только так, чтобы этого не было видно за одеялом Намджуну, прячет красные щеки. — И поэтому в кокон замотался? Оба улыбаются, радуют друг друга своим простым присутствием, смотрят в окно, неловко обнявшись. Мужчина несомненно рад, что младший ему наконец-то открывается, рад, что проблем намного меньше. Сегодня вечером Чану нужно уже отъезжать обратно в палату, и, дабы не потерять момент наслаждения, старший тесно прижимается к Чану, обняв крепко руками, и губами ведёт по шее. Чувствует, как парень в его руках дрожит от непривычки. — Ты же помнишь, что нам нужно сходить в аптеку? — Заботливо напоминает Намджун. — А то вчера мы так спешили домой, что даже забыли туда заехать. Мужчина отлипает от него, забирая руки с талии, и дает Чану встать. Парень заботливо и аккуратно застилает их, поглаживая сверху, дабы не осталось ни одной складочки. Намджун тем временем выносит миски на кухню, решив, что помоет уже позже, потому что у них с Чаном время есть лишь до вечера, и тратить его на такие бесполезные вещи не так уж и умно, по его мнению. Заботясь о чужом личном пространстве младшего, он выходит с комнаты, давая ему переодеться. Сам быстро накидывает на домашнюю футболку теплую кофту и натягивает штаны. Его сердце все еще слегка дрожит, так же, как и руки, от нежности того, какой Чан мягкий в его глазах. Волнуется лишь, что тот не открывается, чувствует себя сковано, и вечера ему точно не хватит, дабы привыкнуть к такой резкой смене обстановки и Намджуну. Младший не привык находится в доме, в котором люди к нему относятся хорошо, не выносят двери, напротив, заботятся и интересуются его состоянием. Из размышлений вытягивает парниша, выходящий с комнаты, он держит в руке одежду, в которой спал, и явно мечется, не зная, куда ее положить. — Оставь ее тут, — мягко предлагает Намджун, указывая пальцем на стеллаж. А сам пока что накидывает на себя кашемировое пальто, быстро застегивая, дабы успеть ухватить курточку Чана и помочь ему с этим. Младший не успевает притронутся, как курточка уже в чужих руках. — Я помогу, — и снова этот добрый, мягкий тон, который разбивает сердце Чану. Он все ещё не понимает, чем заслужил. — Мы можем по пути зайти в гипермаркет, — расправляя курточку, говорит, — если тебе что-то нужно. — Ничего, вроде бы, — Чан просовывает локти в рукава и улыбается самому себе, пока этого не видит Намджун, от нежности. Мужчина цепляется пальцем за что-то острое, вздрагивает и поворачивает голову, дабы посмотреть. С кармана что-то торчит, слегка острое, но не режущее. Громко и томно цокнув, он достаёт это, пока Чан стоит в непонимании, что ему делать и думать. — Должно быть, это что-то с больницы ты принес, да? — Намджун раскрывает свёрнутую в четыре раза бумагу и втычивается в заглавный текст. — Сейчас посм...— и смотрит на Чана, щеголяя глазами по его такому же непонимающему лицу. Подносит текст прямо к лицу младшего и терпеливо ждёт, пока тот прочитает, а когда убирает, то открывает вид на свое лицо – встревоженное, красное, с болью в глазах. Мужчина дрожит, кажется, бумага сейчас с его рук упадет на пол от волнения, от непонимания он бегает глазами то по тексту второй раз, третий, то снова по лицу Чана, заглядывая в сами глаза, пытаясь разглядеть там отражение своего доверия, которое не дает ему расстроится до конца, заставляет разобраться в ситуации, поговорить и выяснить истину. Хочется сейчас же упасть на паркет, ударится лицом и кричать. Он и готов был это сделать, пока не увидел слезу, медленно стекающую по щеке Чана. Он снова неосознанно плачет, тоже что-то чувствует, хочет сказать, но не может. В его голове, так же, как и в Намджуновой, творится хаос, а горле застыло, связки парализовало на мгновение, даже вязкую слюну сложно проглатывать. — Пожалуйста, — его голос дрожит, — скажи, что... — Это не я, — томным голосом, встревоженный. Намджун успел уловить грубые нотки, будто Чан пытается настоять на том, что он никаким образом не причастен. Слезы продолжают стекать, капая с подбородка на пол. Эти слова дались с большим трудом, хоть и звучат совсем иначе. Намджун, резко кинув бумагу на стеллаж, кидается на Чана с объятиями и сильно прижимает к себе, ощущает горячие слезы на своей кофте, дышит тяжело и загнанно. Он и сам не знает, зачем это делает, лишь поступает так, как подсказывает ему его дрожащее сердце. — Я верю тебе, — и прижимается своей щекой к чужой, — даже больше, чем себе. Не плачь, пожалуйста. Мужчина даже в самых страшных снах не может себе представить Чана, от которого веет опасностью, плохими поступками и предательством. Он и с больницы не выходил, даже если бы хотел сбежать, то совесть не позволила бы. Он сломан и беззащитен, а таким нечего делать с чужими бумажками стоимостью в цифрах с несколькими нулями. Они, возможно, еще больше растеряли бы младшего. А последствия могут быть устрашающими. — Сколько проблем из-за меня. — Хватит себя винить, — рука касается щеки младшего, — давай позже с этим разберёмся. Сейчас мы только вдвоём. Отстранившись, Намджун нетерпеливо смотрит на чужое лицо, всматривается во все детали: родинки, мелкие веснушки выше скул, потресканные губы, шрам возле брови. Покрасневшие глаза этому парню так не к лицу. Хочется прикоснуться, потрогать, погладить. Закрыться в комнате и укрыть себя с Чаном от опасности теплым одеялом. Оно же спасает от всех проблем, не так ли? Возможно, так и есть, и, если это правда - Намджун готов вечность сидеть под этим несчастным одеялом и прижимать младшего к себе, пока не впечатается в него окончательно, можно и от жары задохнутся, которую они создадут своим сбитым дыханием под одеялом. Только лишь бы он не отходил далеко от старшего. Он касается своим лбом чужого, для этого ему приходится немного согнуться в коленях, так как Чан порядком ниже него ростом. Держа руки на талии, прижимает, чувствует дрожащие ребра под кожей рук. Ощущает, как мышцы под кожей сокращаются от непривычки к прикосновениям. Оба не заметили, но курточка уже валяется на полу, никому не нужная, уже такая незначительная - лишь согревающий кусок ткани. И зачем он нужен, когда они рядом? На Чана только посмотришь - и во всем теле жар палает, а руки дрожат. — Можно? — Спрашивает старший, мелко дрожа, его губы находятся рядом с чужими потресканными. Чан, кажется, закончился как человек. Он не может сказать «нет», но и положительно промычать тоже не имеет возможности. Он не уверен полностью, что там «можно», а что «нельзя» в данный момент, но и зачем, блин, все понимать, когда рядом он? Он, согревающий и дрожащий, как мальчишка, ведь волнуется не меньше Чана. Все внутри сдавило так сильно, что его хватает лишь на то, дабы почти незаметно мотнуть головой вверх и вниз. Намджун, случайно наступив грубым ботинком на пальцы Чану, двигает головой вперед, чтобы наконец-то ощутить то, чего он так давно желал. Он лелеял мыслями о поцелуе уже давно. О вот, прикоснувшись к сухим, но таким желанным, губам, он слышит тихое мычание, звучащее в его рот. Кажется, его сердце успело рухнуть вниз, прямо к чужим ногам. — Я сделал что-то не так? — волнительно промычал Намджун, одновременно смотря на то, что Чан уже начал прыгать на одной ноге и держаться за вторую. Теперь то он понимает. — Извини, — получается с сожалением. Забавным сожалением. Чан быстро мотает, немо говоря, что все в порядке. Только продолжать начатое уже становится неловко. Что делать дальше? Но думать ему не приходится, потому что все за него делает Намджун. Этим Чан и восхищается: его смелости, умении сконцентрироваться и действовать по мере проблемы, откинув все волнения. Ведь они сейчас так бессмысленны. Младший ребрами чувствует, как сильно, но аккуратно его прижимают к себе, этот эффект можно сравнить с приятным «кожа к коже»: так же чувственно и дрожаще. Холодными пальцами Чан цепляется за чужую шею и проводит подушечками, ощущая под кожей выпирающие вены. В свою очередь Намджун продолжает быть главным в этом процессе: водит губами, ощущает своими шероховатости на чужих, по ним же и мажет, заставляет Чана хотеть прижаться самому, ощутить то самое неизведанное ему приятное чувство. Рэн решил покинуть коридор, уж не хочется еноту наблюдать за первым тесным контактом этих двух. А тем и не нужно лишнее внимание – своего достаточно. Этот физический контакт плавно перетек в моральный, как только они остановились и начали смотреть друг на друга, бегая глазами по лицам напротив, наслаждаясь моментом. Душа дрожит от взгляда и, особенно сильно, касаний. Холодные пальцы чувствуются самым искренним теплом в этом мире. Чан, осмелившись и оставив все свое стеснение позади, где-то там, где он страдал, стал на носочки и приблизился в этот раз первым, дабы поцеловать. Ощутить самому этот сладкий вкус. Неумело, но очень старательно и с удовольствием впечатывается губами, которые к этому моменту, на удивление, уже не такие шероховатые. Намджуна это так сильно впечатлило, что он еле стоит на ногах и не падает. А так хотелось бы сейчас расслабиться и упасть назад, только не на твердый и холодный пол, а на мягкие простыня кровати, где они вдвоем моги бы дальше продолжать, смотреть с еще большей нежностью друг на друга и думать, как же сильно им сейчас повезло. — И все-таки, нам очень нужно сходить в аптеку, — так нехотя отстранившись, говорит Намджун, — витамины сами себя не купят.

***

Юнги не верит в то, что ему слегка, но полегчало. Он избавился от одной из главных проблем, не дающих ему спокойно не то что жить, а просто существовать. Но, быть честным, его завтрак все такой же безвкусный и отдающий привкусом глины, что значило лишь одно: Юнги конкретно заебался. Ему нужен отдых не только от мира, но и от самого себя. Посолив рис третий раз с надеждой, что он ощутит хоть какой-то вкус, ощутить хоть что-то за сегодня, он продолжает есть, запивая водой время от времени. У него есть несколько идей, что делать с этим неугомонным Чимином, но подступать к манипуляциям он будет позже: когда отдохнет и нормально поспит. В планах купить билеты в другой город и укатить на три дня, как он делал это раньше, дабы за эти длинные семьдесят два часа не лицезреть ни одно знакомое ему лицо. Он и от самого себя уже ловит триггеры. Дожился. Что-то теплое тоже имеет право прибывать в его разрушенном сердце. Он рад осознавать, что хоть у кого-то сложилось заветное тепло. Ему было тяжело отпускать Чана с больницы, но несмотря на это, он знал, что парниша идет в дом очень надежного человека, который точно не даст ему чувствовать себя плохо. Не даст унывать. Даже в таких сложных обстоятельствах Намджун и Чан вместе, первый ищет пути к их моральному и духовному соединению. Юнги тоже искал, но привело он вот к чему. Чимин несколько раз звонил. Тот самый Чимин, который все так прекрасно понимает и осознает. Юнги, честно, перезвонит, но позже только. Сейчас настроение совсем не для разборок. Да, Юнги подвел всех и все запорол, и ему сейчас хочется нагло спросить у каждого: «Но ведь все, что что делается – то к лучшему, правда?». В особенности у каждого, кто хоть как-то причастен к их миссии. Шидона вовсе не видно. Может быть, он уже умер? Ну... скололся там или спился. Если это правда, то никто этому не удивится, лишь поставит галочку у себя в голове, мол, правду люди говорили: нечисть в том доме живет. И это совсем не о паранормальном, к сожалению, эти скверные слова о человеке, которые при всех обстоятельствах еще имеет право жить и ходить спокойно, «воспитывать» несовершеннолетнего ребенка и кайфовать от жизни. Это даже звучит жутко. Смотря в окно, Юнги прячет глаза от солнца и пытается вспомнить, увольнялся ли Чимин с работы. По его тугой логике (скорее по хорошему знанию Чимина как человека), тот должен уехать на днях туда, куда планировал, только без денег и полумертвой тушки на руках, ведь в этом городе его уже ничего не держит, кроме плохих воспоминаний и провалившейся миссии. И провалившаяся она только потому, что один из них струсил после сделанного и лишь потом начал анализировать свои поступки. Этим он занимается и сейчас: ставит песочные часы, рассчитанные на две минуты, на белый подоконник и терпеливо ждет, смотрит, поставив себе цель по истечению этого времени успокоиться. Глубоко дышит и с боязнью берет телефон в руки, делает то, чего так сильно боялся последние месяца. min.yg Я думаю, ты и так все прекрасно понимаешь. Я, честно, каюсь, хоть этого так мало. Это так мизерно по сравнению с тем, что я натворил, будучи во влюбленном тумане. Я до конца жизни буду чувствовать себя последней мразью, которая ради своей выгоды готова была убивать других людей. Каждое утро я встаю в пять утра и промываю свои руки святой водой. Это, возможно, глупо, но это хоть как-то дает мне спокойствие. У меня дикое желание завтра встать в положенное время и промыть руки, но в этот раз не святой водой, а кислотой - мне мерзко от себя. Не так, как в самом начале этого ужасного пути, но мерзко. Эти мысли не выходят у меня с головы еще со дня отравления, хотя до этого я был полностью безразличен ко всему происходящему. Намджун, я каюсь. Каюсь. Я натворил и заслужил всего того говна, что имею сейчас, и я не готов дальше с этим жить. Мне сложно. Очень сложно морально. Мне станет легче, если я получу за это какое-то наказание. Это сообщение в обычном мессенджере - совсем не то, что ты должен был получить в итоге. Прошу. Прошу, переведи Чана в другую больницу, ведь я не хочу, чтобы он хоть где-то видел мое мерзотное лицо. Не хочу, чтобы только от моего вида ему стало еще хуже раз в сто. Я не надеюсь ни на какое прощение - слишком большая роскошь для меня. От Чана тем более. Будет полностью оправдано, если ты используешь эти сообщение против меня, пойдя в полицию. Им, как и тебе, будет легче - раскрывать ничего не нужно, потому что я уже с раскрытой душой лежу рядом, жду наказания. У меня нет ничего, кроме моей гнилой души, растерзанной в тряпку.