mental

Identity – grandson

Сегодня был тяжелый день. Да, сегодня был однозначно трудный день. Поэтому, первое, что делает Юнги, когда заходит в свою темную квартиру – подходит к панорамному окну, в котором сверкают, словно подсвеченные золотые кольца, огоньки огромного мегаполиса. Движение здесь не прекращается ни на секунду, дорогие авто разъезжают по гладким длинным дорогам, постоянно куда-то спеша. И правильно, времени чертовски мало. Юнги танцует. Танцует до умопомрачения каждый ебучий день. Он боится останавливаться, потому что, когда сделаешь это, упадешь в гребанною реальность, где всем плевать на тебя. А танцу не плевать, он сливается с тобой в одно целое, подобное Инь и Ян, ты чувствуешь его, а он, не оставаясь в долгу, тебя с еще большей отдачей и влечённостью. Это похоже на любовь. Это и есть любовь. Нездоровая, неправильная, другая, но такая необходимая Юнги. Он знает, что сгорает, это пламенное безумие буквально сжирает его без остатка, но тут нет противных. Юнги не чувствует себя, когда вот так стоит перед окном, наблюдая за «жизнью». Он чувствует только тогда, когда ноги, не выдерживая напряжения падают на холодный деревянный пол, когда дыхание сбивается так, что приходится доставать из старого черного рюкзака трясущимися руками ингалятор, или когда не успеваешь, а потом в течение нескольких часов валяешься в отключке под непозволительно – оглушающие децибелы музыки. Мин открывает окно, проворачивая ручку вверх и дергая на себя, леденящий воздух обжигает кожу, все еще розовую от непрерывной репетиции в несколько часов, и черную, как гребанный уголь в шахтах Сайлент Хилла, душу, все еще от боли, приносящей этим сумасшествием. Юнги рыщет в кармане очередную пачку виноградного сенатора, и, вскоре найдя, закуривает никотиновую коричневую палочку. Огонь бесподобно, облизывая своим жаром, будто дает жизнь чему-то новому, оставляет частичку себя на табаке. Серая струйка дыма крадется вверх, растворяясь в воздухе квартиры танцора. Мин делает затяжку настолько глубоко, что дым застревает в легких, отказываясь их покидать, но часть сизого облака все же скрывается в морозе ночного города. Никотин ударяет в голову, хочется снова начать кружиться в страсти музыки, но Юнги еле стоит. Буквально, одно неверное движение и потеря сознания до следующего утра обеспечена, это ни к чему. Парень спокойно докуривает сигарету, потом еще одну и так, пока половины новой пачки не оказывается превращенной в пепел. Сейчас около полпервого ночи, Мин на забитых мышцах доползает до туалета и открывает палящую воду, которая бьет своим шумом по ушным перепонкам и акрилу белой ванны. Спустя несколько минут ожидания, Юнги сбрасывает с себя тренировочную форму и залазит в кипяток, не смотря на жгучую боль, приносимую жаром воды. Телу так станет только лучше, он знает. Мин прикрывает глаза, освобождая свой разум, ему сейчас хорошо, а другое вовсе неважно. Он расслабляет худое тело, позволяя теплу излечить его, жидкость своим комфортом захватывает его, унося в царство Морфея. Парень просыпается, когда температура воды уже совсем неуютная, а пальцы на ногах слегка подрагивают от холода. Без двадцати два ночи, отлично, здоровый сон нарушен, стабилизированный режим в который раз сбит. Танцор натягивает на себя серые спортивки и светлые хлопковые носки, белые мокрые пряди, влага которых катится по щекам, накрывают покрасневшие глаза и густые брови. Юнги хочет кофе, поэтому варит живительный черный напиток, делая это максимально аккуратно и бережно, тихо стряхивая кофеинки зерен себе на ладонь, протирая кофеварку от тонкого слоя мутной пыли и нагревая фарфоровую чашку, прежде чем поставить ее под ароматные струи кофе. С напитком Мин возвращается к излюбленному окну и продолжает увлекательное занятие. Парень насчитал девятьсот пятьдесят четыре черных машин, двадцать девять одиночек и семь гуляющих пар. Светает. У Юнги пять часов на сон, и он снова отправится в комкающее все чувства безумие. Ждет, чертовски ждет.