mental

no time to die – billie eilish

Девятьсот пятьдесят четыре бита, двадцать девять слайдов и семь касаний к ингалятору. От окна со старой деревянной рамой дует неимоверно, видно, ветер решил снова разрушить все. Там, забирая у людей тепло солнечных лучей, ночь входит в свои права, луна сегодня светит, словно уличный фонарь, стоящий у окна. Юнги, замечая все это, начинает лихорадочно собирать свои вещи, разбросанные в порыве злости на растянутую связку. Он буквально вылетает из зала, просовывает в скважину ключ, проворачивает его максимальное количество раз, чтобы надежнее, и несется в одной серой худи и спортивных штанах по морозной улице к автобусной остановке. Простудишься же, придурок. Чимин. Чимин сегодня спасет его. Танцор, не жалея поврежденных мышц, скачет по лестнице к тяжелой железной двери, дергает ручку со всей силы, потому что знает, что не заперто. — Юнги? Юнги, это ты? — слышится отдаленный тихий голос. — Чимин. Мин, все еще не сбавляя скорости, бежит в исходное место звука – зал, погруженный в холодную черноту. Парень набрасывается на Пака, подобно остервенелой бешенной кошке, обнимает его так крепко, как только может, игнорирует боль, рассыпанную по всему телу, пытается вжаться в горячее тело максимально сильно. Юнги судорожно произносит имя спасшего, даже не пытается справиться с выливающейся из него истерикой, холодные слезы океанами льются из бурых глаз по бледным щекам. Он задыхается. Чимин через оглушающие вопли и собственную боль, слышит это. Понимает, что грудная клетка парня, будто отдельно от тела, вскачь вздымается излишне быстро. Первую мысль об ингаляторе почти сразу затмевает вторая, самая правильная сейчас. — Дыши, — Пак припадает к кровавым губам, проталкивает смесь азота и кислорода в прокуренные легкие, сминает хлопковую ткань на спине в кулаках, прижимает худое тело до невозможности. Юнги с нажимом проводит по гладкой коже шеи, зарывается в коротко стриженные мягкие волосы и целует. Целует снова и снова, как в последний раз. Сердце бьется неописуемо жарко, вот-вот разорвет тонкий эпителий, стискивается под напором бушующих чувств. — Да, да, да, да, да, — Танцора накрывает с новой силой, он не может найти себе места, руки сжимают все возможные части тела: плечи, ладони, спину, шею, Мин тычется носом в пухлую щеку и делает бесконечное количество коротких поцелуев по влажному лицу. Плачет. — Юнги, малыш, послушай меня, хорошо? Дыши, я рядом, я здесь, я не уйду никогда, никогда, я останусь с тобой на всю чертову бесконечность, что вижу в твоих глазах. Зачем ты так? Зачем снова измываешься на собой? Маленький, я же просил. Отдохни, ты устал, я знаю. Ты перетрудился, совершил невозможную работу, я горжусь тобой, слышишь? Дыши, главное, дыши. Чимин произносит это на одном дыхании, смотрит в звездные глаза, осторожно касается тонкого подбородка и влажно мажет губами по лбу. Юнги слушает его так внимательно, словно двухмесячный котенок, следит за его движениями с неверием во взгляде, не может контролировать все еще льющиеся соленые дорожки. Пак подхватывает тощего танцора на руки, тот, в свою очередь, обвивает его всеми конечностями и снова жмется. Они заходят в спальню, погруженную в мрак, Чимин стягивает одежду с бледного тела и укладывает на холодную постель. — Чимин, — слышится тут же. — Я уже здесь, — Пак, наспех стянувший с себя черную кофту и шорты, оказывается рядом с Юнги и аккуратно притягивая его к себе. — Холодно. — Сейчас, — Чимин накрывает их воздушным одеялом и утыкается в белоснежную макушку, — Спи, луна моя. Юнги спасают, и он будет спасен. Обязательно будет.