Все, чего мне бы так хотелось

Is there anybody here Who hears me crying? I'm dying... System of a Down - "Whoring Streets"

Февраль в этом году был не самым холодным. Небо на фоне желтого дрожащего света фонарей в пригородном парке, казалось, движется нескончаемым потоком мрачных облаков, уходящим далеко за горизонт прочь от города. Небольшой полузаброшенный парк даже в дневное время редко видел гостей, так что человеческая фигура, быстро шедшая по аккуратной заасфальтированной алее посреди ночи казалась здесь чужеродной. Ветер поднял с земли какие-то клочки — похоже, что поздние уже ссохшиеся листья с небольших голых деревьев вокруг. Это по какой-то причине заставило фигуру замереть и сильнее прижать к себе потасканную сумку с оборванной лямкой. Где-то далеко раздался визг тормозов, искаженный эхом во что-то нечеловеческое. Сил на мысли о чем-то таком далеком не было. Остановившись у одной из скамеек, Зеодор без сил упал на нее, облокачиваясь о резную спинку, покрытую витиеватыми узорами цветов и каких-то птиц. Не смотря на не самую суровую зиму, он был одет не по погоде и если голову можно было втянуть в воротник, спрятав шею от неприятного ветра, то с ногами в уже разваливающихся от постоянно сочащейся влаги кроссовок, надетых наспех на голую стопу, так не получалось. Пальцы на ногах болели от холода, но все, что было возможно, так это прижать к себе колени, закрыв их курткой, чтобы сохранить хоть немного тепла. Его трясло от холода и усталости — он не спал и не ел уже двое суток. Все ждал, когда пронесет, и бродил по улицам, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания сторонних людей. Это только его проблемы, и он решит их сам. Найдет способ, обязательно, а сейчас ему нужно было переждать наступившую бурю и немного отдохнуть. Глаза болели, когда юноша смыкал веки, но только темнота дарила ему недолгое успокоение, погружавшее в тягучую дремоту. Он так устал. Физически не самый сильный организм держался из последних сил, уже сдаваясь накатывающим приступам слабости, отдышке и каким-то фантомным болям во всем теле. Болели руки, когда он удобнее перехватывал сумку с несколькими толстыми тетрадями, заполненными беспорядочными записями, часто перемазанными кляксами синих чернил, местами потекшими из-за того, что когда-то на них попадала вода. Ныли ноги, когда он вставал со скамейки возле торгового центра, когда вокруг становилось слишком людно, чтобы снова куда-то бесцельно уйти и скрыться с чужих глаз. Болела голова от оставшихся с праздника гирлянд на витринах маленьких уютных магазинов. Даже, казалось бы, приятный аромат свежей пряной выпечки вместо приятных образов в голове вызывал острый приступ раздражения в больном горле и голодную тошноту. Есть уже не хотелось. На минуту Зеодор почувствовал некий комфорт, ему даже стало значительно теплее. Плечи расслабились и опустились, немного облегчив постоянное напряжение. Он уткнулся щекой в колено, положив голову на бок, закрыв глаза от света отросшими за последнее время мягкими волосами, вьющимися от влаги в крупные кольца. Так обидно. Где-то глубоко внутри что-то вдруг сжалось и сдавило горло тугой удавкой. Каждый вздох стал болезненным, колючим и тяжелым. Будто бы наполняя легкие, воздух сжимал сердце внутри, от чего его сводило острой судорогой. Зеодор знал это чувство. Знал и ненавидел. Он не любил плакать. Не любил испытывать это постыдное чувство жалости к себе на пустом месте. Но слезы сами собирались на глазах, стекая и впитываясь в ткань тонких джинс. Подавив в себе тяжелый всхлип, он вытер влагу с глаз и с холодного носа, после чего уставился в одну точку прямо перед собой. Он здесь совсем один. Один. Посреди ночи он один в темном пустынном парке среди кажущихся мертвыми деревьев. Один на маленьком клочке и без того тусклого тревожного желтого света. Ком в горле от осознания положения заполз выше, неприятным сгустком слизи встав в горле. Холодный страх заполз под воротник куртки, проходясь по хребту и заполняя собой остальное тело, сковывая мышцы. Юноша широко раскрыл глаза, до боли сжимая пальцы, всеми остатками сил стараясь унять крупную дрожь. В шуме ветра он стал слышать шепот и шум шагов, которые подступали со всех сторон, угрожая каждое мгновение оборвать этот до звона в ушах напряженный момент холодным прикосновением или хриплым дыханием прямо над ним. Образы в голове сменялись один страшнее другого, неизменно неся в себе черты чего-то неживого, неестественного, но непременно походящего на человеческое существо. Что-то худое, легко сливающееся с черными ветвями и кривыми стволами, сухое, но очень-очень страшное. И сильное. Страх откатил так же быстро, когда юноша просто устал бояться и сделал над собой катастрофическое усилие, резко встав и оглянувшись вокруг. Ничего. Страх спал вместе с удушьем, но остался холод, ставший просто невыносимым. А еще жуткая дрожь и вновь накатившая слабость. Зеодор почувствовал невыносимое нежелание больше оставаться тут. Холод, слабость, чудовищная усталость и тревога не оставили ему выбора кроме как вернуться домой. Домой. Место, в котором он жил можно было считать домом мечты для счастливой жизни небольшой семьи — двухэтажный милый домик с красивым фасадом, выделанным красным кирпичом с уютным двориком сзади, гаражом и широким крыльцом. Когда-то вокруг дома бушевали пестрым цветом различные растения, деревья. Сейчас от них остался только вьющийся мертвыми тонкими ветками декоративный дикий виноград, плотной паутиной покрывающий половину дома, а летом зараставший плотной зеленой стеной, полностью перекрывающий свет в нескольких окнах. Сейчас же можно было увидеть свет из окон кухни на первом этаже. Зеодор долго высматривал в нем силуэты, чтобы убедиться в том, что он останется незамеченным. Но долго стоять на улице ему стало физически невыносимо, поэтому, на всякий случай, он зашел в незапертую заднюю дверь, которая располагалась прямо рядом с лестницей на второй этаж. Он забежал к себе максимально быстро, буквально в два шага, после чего закрыл дверь, подперев ее стулом, стараясь создавать как можно меньше шума. Вдох-выдох. Юноша скинул с себя куртку и обувь и с облегчением лег на кровать. Спина в миг заныла от усталости и напряжения, когда наконец впервые за долгое время он оказался в тепле и комфорте. Губы невольно расплылись в счастливой улыбке, а на уставшие глаза снова навернулись слезы. Как же ему было хорошо прямо здесь и сейчас в эту самую секунду. Казалось, что мир сжался до размера его кровати, до пространства, которое маленькое худое тело занимало под одеялом, согревая само себя, разливаясь приятным теплом. Он так устал и все, что ему сейчас нужно, так это немного отдыха и завтрак из чего-нибудь, что найдется в холодильнике завтра утром, когда отчим уйдет на работу, а мама продерет глаза и уберет весь бардак на кухне. Может даже Зеодор приготовит и ей вкусный завтрак. А потом… От недовольного возгласа и шума внизу его снова в один момент сжал страх. Следующие несколько минут пронеслись слишком быстро. В дверь ломились чуть более остервенело, чем обычно. Обычно. Как бы чудовищно это ни звучало, для Зеодора это было совершенно не редким явлением, но привыкнуть к грохоту и пьяным крикам он так и не смог. Все это каждый раз заставляло его цепенеть, уставившись с ужасом в глазах на дверь, боясь даже вздохнуть. Он мог бы бежать. Мог и должен был. Должен был спасти себя, как угодно — дать отпор, бежать, прятаться. Но Зеодор не сделал этого. Он мог только закрыть голову дрожащими руками, чтобы первый размашистый, но не очень сильный из-за пьяного бреда удар пришелся не по и без того гудящей голове. Смелости хватило только на это. Но вместо того его вдруг схватили за волосы на затылке, поднимая с кровати, вырвав тихий болезненный писк. Отчим что-то кричал ему в лицо, сильнее дергая за волосы. Переждать. Это нужно только переждать. Его бросили на пол, пинали ногами по спине и по всему, чему попало, таскали за одежду и волосы, бросали во все стороны, кричали что-то прямо в лицо. Юноша пытался абстрагироваться, представить себя где угодно, но только не здесь. Это пройдет, когда-нибудь это пройдет, и он сможет немного отдохнуть. Совсем немного. Пара лишних синяков, которые можно спрятать под одеждой быстро пройдут. Первый удар об угол радиатора отдался острой и продолжительной болью в черепе, которая вывела Зеодора из оцепенения. Он взвыл и схватился за голову, пытаясь отползти и спрятаться хоть где-нибудь. Следующие несколько ударов будто бы залили его глаза пеленой нестерпимой боли. А еще кровью. Нос перестал дышать после размашистого удара в лицо. — Нет пожалуйста… — он безуспешно попытался остановить тянущую его тело к двери руку. Снова удар ногой в живот, заставивший сложиться пополам, захлебываясь в слезах. В горле появилась горечь от желчи, которая выходила из пустого желудка. Его снова ударили головой обо что-то и просто бросили. Бросили с лестницы вниз. Зеодор не знал, что ему может быть еще больнее, но когда он влетел в стену и задел телом стойку со старым тяжелым горшком, в котором когда-то стоял цветок, от которого сейчас остался только торчащий давно засохший ствол, торчащий в коме сухой и твердой как булыжник земли, то все, что он смог только выжать из себя это только протяжный вскрик. Тяжелый горшок упал на него и разбился, кажется сломав абсолютно все ребра в его груди. Как же больно. Не было сил открыть глаза, даже дышать было невыносимо больно, каждый вдох будто бы задевал что-то внутри, заставляя болезненно и надрывно закашляться, выплевывая кровь вперемешку с желчью. Рваный вздох помимо всего заколол легкие, вызвав новый поток слез из глаз. Холодно. Все тело немело, голова была пустой, пустой до оглушающего звона в ушах. Боль заполняла все его тело и перестала быть чем-то острым. Он так устал. И теперь наконец он может отдохнуть.