Все, чего мне бы так хотелось

Nobody cried Nobody even noticed Billie Eilish - "Everything I wanted"

— Лейбниц, дорогой, сфотографируй нас тут на фоне залива… — мать поправляет шляпу с широкими полями и цветастым платком, и отдает ему камеру. Лейбниц берет в руки дорогой фотоаппарат и делает несколько осторожных шагов назад, чтобы взять красивый кадр. В темном от яркого солнечного света объективе он видит как всегда отстраненного отца в купленной в сувенирной лавке рубашке с яркими цветами, видит мать в широких темных очках с лучезарной улыбкой, и видел себя. Именно себя — светлые волосы, разве что чуть более приглаженные, светлые глаза, разве что чуть более голубые, прямой нос, разве что нет некрасивого шрама над правой бровью. Такой же, разве что немого получше. — Да ты прирожденный фотограф, только поглядите, — мать погладила его по голове, и они пошли дальше, делая вид что у них все хорошо. Со стороны все и правда было хорошо — Лейбниц пытался себя в этом убедить. Они ездят по три раза в год на лучшие курорты, носят самую брендовую одежду, живут в шикарном особняке в лучшем районе, ходят в самую престижную школу Берлина. Что тут может быть не так? Все было так, кроме него. Мама часто говорила своим подругам, что близнецы при ЭКО — стечение обстоятельств, после обязательно чуть менее уверенно добавляя «счастливое». Ну, а разве это не мечта — двое прекрасных сыновей, красивые и замечательные. Близнецы — это ведь так здорово и так удобно — как один ребенок, но двое, можно не заморачиваться и растить их одинаково. Это же так удобно. — Боже мой почему тебе так сложно побыть нормальным ребенком?! — забирая его из отделения скорой мать что-то быстро печатала кому-то в телефоне, — С начала ты нарываешься, а потом тебя опять забирают с полицией! Лейбниц прижимал к руке перевязку, все еще ощущая покалывание от местной анестезии на месте зашитой раны от осколка разбитой раковины. Рана была не большой, но медбрат все же решил, что будет лучше ее зашить, чтобы в дальнейшем шрам был не так заметен, когда рана заживет. Мать продолжала отчитывать его за погром в школьном туалете, за то, что он «покалечил» другого «ребенка», который первый стал до него докапываться со своими дружками, но он не слушал. В голове крутились добрые глаза и приятная улыбка медбрата, который, ни о чем не спросив, просто посочувствовал ему. Он просто помог без лишних упреков, без раздражения, хоть и было похоже на то, что он уже и без того ужасно устал. — Теперь школа выставляет мне претензии! Ты понимаешь, что это была последняя капля?! — он опомнился уже в машине, когда мать резко затормозила на перекрестке, — Скажи хоть что-нибудь! Меня вырвали с работы! Мне пришлось писать заявление, чтобы тебя не повезли в участок, а ты молчишь?! Лейбниц поднял на нее глаза и в миг снова уставился в резиновый коврик под ногами, не найдя ни единого слова в свое оправдание. Он чувствовал себя… пустым. Эта драка сегодня выжала из него все до последнего, все: злость, ненависть, раздражение. Это был далеко не первый его «проступок», он помнил их все, потому что о них постоянно напоминали, как бы невзначай упоминая об этом за какими-то совершенно отстраненными разговорами. Они зашли в дом в полном молчании, и юноша вернулся в свою комнату — пустую и серую, с униформенной серой дорогой деревянной мебелью, однотонными стенами и шторами в тон покрывала на кровати у стены. На большом и пустом столе стоял только большой ноутбук, черным пятном разбавляя шумящую однотонность комнаты, в которой, как казалось, никто не жил. Было проще стремиться к тому, чтобы стать для семьи как можно менее заметным, чтобы не мешать им дальше жить. У них всегда все было чудесно, но без него. У них был Шон, которого было вполне достаточно. Шон, который был любимцем учителей, который не доставлял проблем и приносил хорошие оценки. Шон, для которого Лейбниц был просто случайным придатком, стечением обстоятельств. Вечером ему не хотелось спускаться на ужин, лишний раз напоминая о себе, тем более что аппетита не было, поэтому, когда брат позвал его, Лейбниц отказался и пошел в душ. Горячий пар заволок всю комнату, заставив запотеть зеркало, шум воды медленно заполнял его разум, белым шумом перекрывая все ненужные мысли. Лейбниц на секунду замер, разглядывая следы от ногтей на ладонях. Ему нужно расслабиться. Зайдя под горячий поток воды он сжал зубы — горячая вода попала на рану. Конечно, ведь тот медбрат просил его постараться не мочить это место некоторое время. Но выходить из душа он не намеревался — просто покорно стерпит это, доведя себя до полуобморочного состояния в горячей воде, нагрев свое тело на несколько лишних градусов. Только такой акт самоистязания мог немного помочь перманентному напряжению во всем теле ненадолго отступить, помочь почувствовать себя мягким, почувствовать себя живым человеком из податливой плоти и крови. Когда стоять на ногах стало тяжело из-за упавшего внутреннего давления Лейбниц сел на пол душевой кабины, положив руки на колени. Из-под едва затянувшегося рубца на руке немного сочилась кровь — кожа растянулась и кровяная корка немного отошла. Юноша провел по ней пальцем, ощущая бугристую и пока мягкую поверхность и шовный материал вокруг которого она образовалась. Отрывать ее было больно. По кафелю приятного серого оттенка в потоках воды раскрывались, втекая сами в себя несколько довольно обильных красных струй. Горячая вода вдвойне защипала открытую рану, вырвав из легких резкий выдох. Лейбниц долго смотрел на это, позволив себе эти драгоценные минуты ни о чем не думать. Ни о чем на свете. Остаться наедине ни с чем, лишь ощущая воду, обжигающим дождем, бьющим в его спину. Когда состояние стало совсем неважным, Лейбниц наконец поднялся и взял с полки какой-то густо пахнущий шампунь и вылил его прямо себе на голову несколько больше необходимого. Густая пена окончательно унесла с собой остатки напряжения, и он выключил воду. В ванной комнате было душно и «туманно», поэтому юноша протер ладонью зеркало, прежде чем достать фен из полки под раковиной — Лейбниц не любил ходить мокрым. Он по привычке зачесал уже сухие волосы на одну сторону, когда-то он делал это чтобы спрятать неприятный шрам над правой бровью, который он получил в двенадцать лет, когда лез за чем-то на верхнюю полку в гараже и упал, уронив на себя весь стеллаж. Сейчас шрам был едва заметен, но он все равно продолжал рвать волосы, зачесывая их в неестественное им положение, от чего они неаккуратно топорщились, но все же лежали, как надо. Лейбниц вернулся в свою комнату и завалился на кровать. Нужно было как-то остановить кровь, чтобы не заляпать чистые простыни. Не стоило, чтобы кто-то увидел это и стал задавать лишние вопросы. В крайнем случае он скажет, что у него пошла кровь из носа. Это всегда срабатывало. Оторвав из общей упаковки несколько бумажных платков, которыми стер уже натекшую кровь с руки и зажал рану, Лейбниц встал у окна и взглянул на большое дерево за оградой. Погода стояла теплая и подобающая концу весны, почти что летняя. Мягкое вечернее солнце клонилось к закату, отбрасывая длинные тени от кустов и аккуратных посадок на стриженный утром газон. Поверхность воды в бассейне слегка колыхалась, отбрасывая тысячи и тысячи ярких бликов, падающих на белую стену дома хаотичными узорами. Скоро их день рождения. Эта мысль всегда преследовала его с конца Мая каждый год. Ему вот-вот исполнится 16 лет. Казалось бы, достаточно значимая дата, однако Лейбниц не ощущал какой-то значительной разницы вот уже последние несколько лет — Шон приглашал каких-то их «общих» друзей, они устраивали небольшую вечеринку в рамках приличия под молчаливым и незаметным присмотром матери, во время которой Лейбниц незаметно исчезал, прячась у себя в комнате, отвлекая себя от надоедливой музыки и голосов просмотром каких-то страниц в интернете или играя в свою приставку. Ведь особо общаться с Лейбницем никто не хотел — некоторые его побаивались, другие не хотели связываться с неприятным типом, особенно после того, как прошел слух о том, что Лейбницу приходилось посещать кабинет школьного психолога некоторое время. Поэтому знакомых, а тем более друзей, у него не было. Были только друзья Шона, которые все же держали дистанцию с его «странноватым нелюдимым братом». Ближе к ночи Лейбниц спустился на пустой первый этаж, чтобы налить себе воды и наткнулся на Шона, принимающего свои лекарства, которые ему прописали после операции. — Ты в порядке? Ты не вышел сегодня на ужин, — юноша с еще немного влажными волосами после мытья проглотил и запил несколько таблеток, после чего взглянул на повязку на руке брата, — Тебе сегодня досталось… Лейбниц вздрогнул и потупил взгляд на стол, застеленный шелковой белоснежной скатертью. Шон проследил за его взглядом и, прокашлявшись, продолжил. — Тебе… нужно как-то это обработать? Кажется, у нас где-то остался дезинфицирующий гель, — он вынул аптечку с верхней полки и достал из нее красный тюбик, — Ты справишься сам, или я могу помочь тебе. — Нет, я… я справлюсь сам, — Лейбниц взял его и покрутил в руках, — Спасибо…