Все, чего мне бы так хотелось

My memory's hazy And I'm afraid to be alone Tear us in two Is all it's gonna do As the headache fades This house is no longer a home Placebo - "Because I Want You"

Время в больнице тянулось все мучительней и все медленней с каждым днём что Зеодор лежал на уже казавшейся каменным монолитом койке. Но вставать не разрешали пока ему не снимут скобы с головы, а до тех пор он мог сидеть только во время приема пищи. Да и больше просто не выносил — слабость во всем теле наливала свинцом даже веки, если он слишком долго держал глаза открытыми. Разговоры утомляли его слишком быстро, а половина информации в голове просто не задерживалась. Все, что он помнил, это что его сосед по палате немного увлекается музыкой. -… моя бас-гитара уже старая и струны слишком сильно растянулись на ней, — он перебирал в голове прошлые образы, вспоминая тот праздничный день, когда ему подарили инструмент, с которым он не расставался больше четырех лет. — Когда вернёшься будет не проблемой заменить их, — Климент чувствовал себя намного лучше и иногда вставал, прохаживаясь по палате, разминая ноги, — Я тебя научу — это не так сложно, как кажется. Гитара Зеодора была разбита о дверной косяк ещё летом. — Спасибо… Правда спасибо, — он улыбнулся и одним глазом взглянул на стоящую у окна фигуру, — Я очень хотел бы вернуться к музыке снова. — Ещё вернёшься, обязательно, — тот отошёл от света, уходя в тень и становясь более расплывчатым, но потом вдруг появляясь у кровати Зеодора, садясь на нее, — Все ещё впереди, ты только постарайся не сойти тут с ума в этих белых стенах. — Зелёных. — Что? — Стены зелёные, разве нет? — Они зелёные в послеоперационном отделении, — тот на всякий случай оглянулся, убедившись в том, что стены все же светлого молочного цвета, — Здесь белые. Зеодор только несколько раз хлопнул глазами, потом снова их закрыв. Мир плыл в его голове, воспоминания мешались между собой, что-то очевидное просто ускользало от его воспалённого разума, заключённого в тонком треснувшем черепе. — Я хочу спать… — он приложил холодную руку ко лбу, после закрывая ей глаза от света, когда вдруг его ладонь что-то сжало. Клим переплел их пальцы, с некой тревогой глядя на бледное лицо на подушке перед собой. — Ты уверен, что все хорошо? Хорошо. Кажется, сейчас это понятие совершенно к нему не относилось. Зеодор вдруг почувствовал себя так, будто бы кто-то безжалостно раскачивал его на качелях, не давая вздохнуть и вызывая приступы рвоты. Он резко сел, согнувшись по полам и изверг из своего рта что-то мерзкое и склизкое. В тусклом свете вечерней лампы, дававшей только слабый синий цвет он слишком отчётливо увидел в луже желудочной кислоты буроватого цвета копошащихся в остатках его завтрака белых червей. Он закричал и кричал до тех пор, пока две медсестры в четыре руки не уложили его обратно, вводя какое-то успокоительное. Только после этого все стало проясняться. Не было никаких червей — все это привиделось ему на грани между сном и реальностью, когда он резко проснулся от приступа рвоты. — Ты что-то бормотал про качели, а потом уснул, — утром рассказал ему сосед, — Будто бы просто отключился, ну и я позвал кого нужно, но они сказали, что это нормально для твоего состояния. А потом вечером тебя вырвало, и ты стал вопить про червей и ещё что-то… Ты тут здорово всех напугал. Зеодор выслушал его и закрыл лицо руками. Ему вдруг стало ужасно стыдно за причиненные неудобства. За то, что постельное белье пришлось менять не по графику, что он разбудил, наверное, половину отделения своей истерикой. — Я не знаю, что со мной было… — он снова коснулся своего горячего лба и потер глаза, — Наверное это были галлюцинации… Я… Мне кажется я схожу с ума здесь… Лечащий врач и психиатр не нашли у него никаких отклонений от нормы. Во время восстановления после такой серьезной травмы головы может происходить все, что угодно. Ему очень повезло отделаться только приступами спонтанной амнезии, единичным случаем галлюцинации и головной болью в пределах нормы. — Было бы гораздо хуже, если бы травма задела моторные функции или мыслительные процессы. Зачастую так же может страдать зрение, но у тебя кроме анизокории на левом глазу я ничего не вижу. Это будет сложно поправить операцией, но достаточно будет раз в день закапывать глаз, чтобы ты испытывал меньше дискомфорта на свету. Доктор рассказал ему все это медленно и размеренно, внушая некое спокойствие. Справедливости ради, у него получилось все-таки успокоить юношу, по крайней мере он пошел на поправку чуть более быстрыми темпами, чем ранее. — Тебя уже выписывают? — Зеодор только вернулся в палату после того, как скобы, сдерживающие куски его черепа вместе, благополучно сняли под общим наркозом, от которого он отошел довольно быстро и легко. — Да, мой воспаленный-перевоспаленный аппендикс уже не проблема и меня больше не могут тут держать, — забирая свои вещи из тумбы, улыбаясь сказал Климент, — А ты расстроился? Расстроился. — Я буду скучать… — со вздохом произнес Зеодор, сидя свесив ноги на пол. — Я тебе не позволю скучать тут, — тот закрыл молнию на небольшой сумке и прошагал к кровати бывшего соседа, садясь на нее, — Могу приходить хоть каждый день, если не будешь прогонять меня. Зеодор поднял на него глаза, где-то с секунду пытаясь осознать, что тот предлагает, а после его губы расплылось в счастливой улыбке. — Я буду очень рад, если ты будешь приходить ко мне. Я пробуду тут ещё пару месяцев и не хочу, чтобы единственными посторонними тут были только следователи. — Тогда решено? Ты не волнуешься и выздоравливаешь, а я могу приносить тебе что-нибудь вкусное из буфета внизу, идёт? — Конечно! — Зеодор тихо засмеялся, прижимая к себе колени, а потом убрал от лица волосы, счастливо улыбаясь, — Идет, я буду счастлив видеть тебя хоть каждый день, но… конечно, когда тебе будет удобно. — На счет этого не волнуйся, часы посещения как раз выпадают на удобное для меня время, так что не волнуйся по поводу этого — я не дам тебе заскучать. К тому же ты можешь позвонить мне в любое время, когда почувствуешь, что тебе нужно с кем-то поговорить. — Спасибо большое, — на глаза вдруг навернулись слезы, которые тот тут же попытался спрятать в ладонях лицо. Клим улыбнулся и положил свои ладони поверх, вытирая его глаза. Зеодор впервые увидел его лицо так близко и мог наконец рассмотреть его черты. — Ну ты чего? Тебе так грустно из-за того, что я уезжаю? Ну если хочешь, то я могу разбить себе голову или вроде того, чтобы нас тут снова положили вместе… — Ну, нет, я… скорее наоборот… не то чтобы я счастлив, что ты уходишь… я скорее… мне приятно, что ты так говоришь… Со мной еще никто никогда так не разговаривал… — Боже, Зео, ты просто очаровательный, ты знаешь об этом? — Я? Да ну, не правда… — он сильно смутился, улыбаясь сильнее, отворачивая лицо, — Самый обычный… затасканный… Тот вдруг немного нахмурился, став вдруг серьезным. — Ты правда самый очаровательный и милый юноша из всех, кого я только знаю, — сказал тот, глядя прямо в глаза, пока Зеодор не мог заставить себя оторвать взгляд, — Могу я поцеловать тебя? — Да, конечно… что? — он сообразил что происходит, только когда тот накрыл его губы, не обращая внимания на небольшой свежий шрам, пересекающий их, а после этого уже не хотел прекращать этого и просто закрыл глаза.