Бэд пацифик

Власть и сила переполняли его. Сдернув капюшон с головы, Дженсен выпрямился и обвел взглядом поляну, где до сих пор оставалось большое черное пятно инквизиторского костра, на котором сгорела его мать. Тенями вставали образы тех, кто приговорил ее к смерти и исполнил вынесенный вердикт. Каждый из причастных постепенно обрел лицо, что означало одно — его месть скоро исполнится. Позади Дженсена едва слышно беспокойно ходил Джаред, осторожно ступая мягкими лапами по траве и уже упавшим листьям. Фамильяру явно что-то очень не нравилось, но что именно, пока было непонятно. Позже. Все позже. Теперь нужно лишь придумать, как добраться до каждого из убийц матери, чтобы довести свой план мести до логического финала.

***

Древняя магия, которая родилась примерно тогда же, когда люди познали силу огня, струилась по венам Дженсена, требуя исполнения мести: одну из самых преданных ее жриц казнили какие-то более удачливые примитивные обезьянки. Потеря матери, единственного близкого человека, сопровождавшего его на протяжении веков в этом мире, стала самым серьезным ударом за все его существование. Донна Эклз дала ему жизнь, силу и знания; он был естественным продолжением ее самой и ее сущности. И пожалуй, именно поэтому Дженсен сделал бы все, что только мог (и чего не мог, тоже), ради того, чтобы отомстить. Те, кто лишил его учителя в лице матери, должны быть мертвы. Он не был самоубийцей, — да и мать бы не оценила — чтобы действовать напролом без подготовки. Именно поэтому Дженсен начал искать, как может стать сильнее, чтобы уж наверняка уничтожить всех причастных. Гримуар матери особо не порадовал новой информацией, которую бы он не знал. Зато призванная душа старой ведьмы (ну и подумаешь, что пришлось немного пригрозить благополучию ее внучки, это неважно) рассказала, что он может найти фамильяра и с его помощью сделать все, что только пожелает. Эльта хмыкнула на его лихорадочное заявление о том, что он сдохнет, но найдет и привяжет навечно, только бы дать душе его матери покой. — Видела бы тебя твоя матушка, — цокнула Эльта и сделала очередной глоток вина. — Я всерьез опасаюсь за твое здоровье и даже не скажу, за какое больше: физическое или душевное. — Ты не понимаешь! Это мой долг перед ней. Я обязан ей своей жизнью, своими силами… Всем! — Не спорю. И в могиле окажешься тоже благодаря ей, если вдруг не выгорит. Помнишь, какие слухи ходили в этом вашем сумасшедшем сборище ведьмочек разных мастей? Что всего лишь попытка призвать фамильяра каралась смертью, мучительной даже для ведьмака. Дженсен поморщился. — Те, кто сдох, были этими новомодными адептами гуманности. Не уверен даже, что у них имелась какая-то сила. Наша… моя магия — древняя, сама суть крови и огня. Со мной такого не будет. Верхняя губа Эльты инстинктивно дернулась при упоминании крови. — Пообещай мне, что ты не попытаешься делать призыв, будучи неподготовленным, ладно? Я, конечно, знаю, что твои обещания носят избирательный характер, но все же. — Я обещаю, — кивнул Дженсен, на несколько минут останавливая взгляд на последнем глотке бурбона. — Обещаю.

***

Ветер выл в кронах деревьев, луна медленно плыла по небу. Огонь трещал в сухой траве и поленьях, разрастаясь, освещая место вокруг желтым светом. Капли густой бурой крови тяжело оседали в костре, слова — скорее напевный мотив из звуков — будто зависали в воздухе, дрожа от скрытой в них мощи и силы. Дженсен дотянулся до чаши с человеческим сердцем, окропил ядом кобры и прямым движением пронзил самый центр. Ощущение опасности перехватило горло удавкой, мешая сделать очередной вдох. Раньше он чувствовал поддержку матери, которая в случае чего могла помочь и подстраховать. Сейчас он один. И это его сила, потому что слабости Дженсена лишили. Сжав крепче рукоятку кинжала, он поднес лезвие к огню, раскалил и занес над собственным предплечьем. Ему нужно сделать это — нанести руну призыва-привязки на собственное тело, не думая о том, что может последовать за этим. Мурашки пробежали по спине от резкого порыва ветра, и Дженсен начал выводить рисунок немного выше запястья. Черные нити боли тут же поползли, четко очерчивая вены и артерии, начали пульсировать, мешая сосредоточиться на правильности руны. Стиснув зубы, Дженсен нанес последний штрих и длинно выдохнул, пытаясь унять бешеное сердцебиение и белые круги перед глазами. Все его тело будто раздваивалось, менялось, ощущалось другим, чужеродным. Где-то рядом раздалось утробное рычание, от которого по позвоночнику плеснуло кипятком, а колени подогнулись, и Дженсен, шумно дыша, уперся ладонями в землю. Его тело до сих пор ломало и выкручивало, сознание то затухало, то вновь возвращалось болью, яростью, ненавистью и непониманием, в каком мире он застрял — реальном или потустороннем. — Хм, а ты первый, кто выдержал, — сказал кто-то. С запозданием пришло осознание, что это его фамильяр, прежде чем Дженсен все-таки вырубился.

***

Приходил в себя Дженсен долго — пара недель понадобилась ему, чтобы окончательно избавиться от последствий ритуала по призыву фамильяра. Надо отдать должное Джареду — так его звали — в самые тяжелые первые дни он приносил еду и теплое питье, иногда даже держал, чтобы его хозяин не захлебнулся в собственной рвоте. Дженсен ненавидел чувствовать себя слабым и немощным, до сих пор иногда накрывало то поганое ощущение неспособности постоять за себя, когда мать уходила за травами и ингредиентами, оставляя его одного совсем еще мальчишкой под присмотром огромного — по детским впечатлениям — добермана. Он помнил, как страх затоплял его, отдаваясь крупной дрожью во всем теле и жаром в висках на грани боли. Да, конечно, Донна не могла взять его с собой — маленький ребенок явно не поможет найти простачка, готового пойти за женщиной в ночь. Тогда его спасал лишь Джерри: не отходил ни на шаг, лежал, тесно прижимаясь и успокаивая теплом собственного тела и ощущением шерсти под пальцами. Сейчас детские воспоминания наслаивались на реальность, где рядом лежало нечто большое, горячее и урчащее. Шершавый язык иногда слизывал со лба пот, оставляя прекрасное ощущение прохлады. Дженсен успокаивался и снова проваливался в беспамятство, чувствуя себя в безопасности. Только когда он окончательно пришел в себя, снизошло понимание, что у него теперь фамильяр, имеющий две полноценные формы: человеческую и животную. Сила этого существа была столь велика, что иногда тому требовалось пребывание в более примитивной форме. Джаред объяснил это нехотя, будто излишняя информация о нем могла принести фамильяру больше бед, чем пользы. Признаться честно, это было дальновидно — они мало друг о друге знали, пусть теперь и были связаны больше, чем кто-либо в ведьмовском мире. Откровенно говоря, Джаред был материализован из силы Дженсена, а значит, они были едва ли не астральными близнецами на уровне магии, то есть единым целым, разорванным на две равноценные половины. С этим знанием и пониманием еще предстояло свыкнуться.

***

— Забавно, — проговорил Джаред, складывая руки на груди и прислонившись плечом к дверному косяку. — Твоя магия крови и тьмы, но руки твои чисты: ты сам никого не убивал. Дженсен дернул плечом, собирая руны в мешочек. — Так исторически сложилось, — качнув головой проговорил Дженсен и поднялся на ноги, встречаясь взглядом с Джаредом. — Сначала этим занималась моя мать — у нее была особая страсть к подобному. Теперь я предпочитаю, чтобы моя подруга-вампиресса отнимала жизнь. Никогда не питал возбуждения к убийствам, это для меня скорее побочное обстоятельство моей работы. — Поэтому ты и решил, что лучше вызвать кого-то другого, чтобы убить тех, кто сжег твою мать? — Ты не инструмент, если ты это подразумевал. А лишь тот, кто сможет увеличить мою силу для ритуала уничтожения. К тому же я наконец хочу сделать так, чтобы этот чертов род инквизиторов исчез, чтобы не было ни одного прямого потомка, который мог бы принести вред кому бы то ни было, кто владеет магией. Достаточно всех тех, кто уже погиб в их святых, — горькая усмешка коснулась его губ, — кострах спасения душ. — То есть ты не отдашь мне приказ перегрызть глотку каждому из них? — осклабился Джаред, и Дженсен заметил, как его пальцы крепче сжались на плечах. — Приказа точно не будет, — отзеркалил улыбку Дженсен и сверкнул лукавым взглядом, — только если ты сам этого не захочешь. Джаред не ответил, качая головой и уходя в выделенную ему собственную комнату. На этом разговор, судя по всему, был исчерпан.

***

Старое кладбище, на котором нашла свой последний покой затерявшаяся в чаще леса община, было тихим и, естественно, заброшенным. За парой десятков могил никто не следил и камни потемнели, трава практически скрыла их от посторонних глаз, молодая поросль деревьев словно ширмой отделила их от яркой солнечной поляны, на которую мог забрести случайный путник. Теперь, если не знать, и не понять было, что это за место на самом деле. Дженсену о нем поведала душа, которой нужен был кто-то, чтобы спасти своего потомка — внучатого племянника, оставшегося в одиночестве, без какой-либо поддержки со стороны родственников, как живых, так и мертвых, и заболевшего раком. Отплатить ничем, кроме как информацией, душа не могла, но иногда эта валюта была даже более ценной, чем деньги или драгоценности. Пришлось, конечно, постараться и сломать голову, чтобы понять, как найти и спасти, но… если есть цель, то как ее достичь, Дженсен уж точно мог придумать. И придумал, и нашел, и спас. Взамен душа поделилась местами силы, заброшенными кладбищами и обещала даже поискать, где лежат без дела ведьмовские дневники или гримуары, которые он мог забрать себе. Торопиться было явно некуда, поэтому Дженсен согласился подождать. Четыре могилы в ряд хранили в себе останки членов одной семьи, чьи имена уже практически исчезли подо мхом на каменной плите в изголовье. — Айсайя — отец, Маренна — мать, Кьерра — дочь, Бьюкен — сын, — проговорил Джаред, с осторожностью и почтением обходя каждый камень и проводя ладонью по едва влажной от росы поверхности. — Дети умерли первыми от чахотки, дальше ушла мать — частично от болезни, частично от горя и боли. Отец, похоронив свою семью, застрелился. Информация, ради которой Дженсену раньше приходилось вызывать души усопших, пытаться их разговорить и принудить к помощи. Потерев лоб костяшками пальцев Дженсен пробормотал слова благодарности. — Джаред лишь непонимающе нахмурился, наклонил в сомнении голову, расстелил черную ткань и начал расставлять свечи. Дженсену все еще было странно осознавать рядом присутствие того, кто мог больше него просто из-за своей сути и происхождения, при этом был априори за него и не мог предать. Прикрыв на пару секунд глаза, он едва уловимо покачал головой, пытаясь настроиться на призыв душ, и потянулся за ножом, чтобы привычно полоснуть по запястью и пустить кровь в ритуальную чашу, но почувствовал, как на его плечи легли осторожно чужие ладони. — Теперь в этом нет необходимости, — тихо проговорил Джаред, обдавая теплым дыханием щеку. — У тебя есть я, не нужно таких примитивных действий. Ты принес жертву своей магии, показал ей, на что ты способен, чтобы она дала тебе фамильяра. Двигайся. Дженсен длинно выдохнул, понимая, что теперь ему нужно заново учиться — его прежние действия теперь могли просто не иметь смысла. Стоящий напротив Джаред немного прищурился, вытянул ладони и нервным движением тряхнул головой, откидывая с глаз челку. Сердце учащенно забилось, в горле пересохло, и на какое-то мгновение Дженсен вновь ощутил панический страх, который накрыл его несколько недель назад во время призыва фамильяра. Выдохнув, Дженсен положил ладони на руки Джареду и тут же запрокинул голову, слепо глядя в белое пасмурное небо, не контролируя срывающийся с губ речитатив. Ни латынь, ни любой другой мертвый язык, нечто другое, чего он никогда не знал и не слышал, рвалось из самого нутра — не остановить и не прекратить. Новое и неизведанное проникало в каждую клетку и атом, взрывало привычное состояние условного покоя, в котором он находился, постоянно контактируя с миром потустороннего, мертвого, страшного, темного и зачастую опасного. Это было похоже на цунами, которое внезапно обрушивается на мирно спящий город, уничтожая все, что было создано до этого. Дженсен вскрикнул и отнял руки, словно обжегся, обессиленно упал на спину. Джаред тут же оказался рядом, уложил голову Дженсена на свои колени и провел пальцами по лбу, вычерчивая пару знаков, которые с ходу вспомнить не удалось. — Кажется, это было немного слишком, да? — неловко улыбнувшись, спросил он и не отвел глаза, вопреки ожиданиям Дженсена. — Немного? — охрипшим голосом уточнил Дженсен, чувствуя себя так, будто через него пропустили несколько тысяч вольт электричества. — Это что вообще такое было? — Сила, — просто ответил он и поджал губы, — но ты хоть и не слабак, кажется, не смог конкретно сейчас овладеть этой силой. На самом деле я удивлен, что ты не упал в обморок, потому что видок у тебя тот еще был. Похоже, нам обоим еще придется немного попрактиковаться, чтобы понять, как взаимодействовать, чтобы получить необходимый тебе результат. Но могу тебя уверить, что даже сейчас вышло очень даже неплохо. Программу на уничтожение рода инквизиторов ты сумел поставить весьма… впечатляющую. Не хотел бы я даже рядом оказаться в момент, когда она придет в исполнение. У Дженсена голова шла кругом. Он сумел поставить программу уничтожения? Но как? Он не мог контролировать себя, не мог даже заставить себя отнять руки и прекратить происходящее. Прикрыв глаза Дженсен постарался оценить со стороны случившееся. Джаред для него был, судя по всему, сродни высоковольтной станции, подключившись к которой, он сам начинал искрить и гореть, как сверхновая. Его сила и знания росли в геометрической прогрессии, иногда даже опережая разум, начиная действовать еще до осознанно сформулированного в мозгу сигнала или импульса. Плохо было то, что тело оказалось не готово к той нагрузке, которая обрушилась на него во время проведения ритуала. — Круто, — наконец-то тихо выдохнул Дженсен, все так же не открывая глаз, и попросил, не желая признавать, что остался без сил. — Поможешь мне собраться?

***

На ладонях Дженсена, острыми углами разлетаясь в стороны, застыли треугольники, а кончики пальцев до средней фаланги окрасились пылью прогоревшего ритуального костра. Он не тронет жен и детей, — магия сама займется ими, — ему будет достаточно тех, кто вынес и привел приговор в исполнение. Несколько недель он потратил на то, чтобы внушить каждому из виновных мысль о том, что им необходимо вернуться на то самое место, где они в последний раз «исполнили свой долг». Кажется, наступил тот момент, когда он самолично отнимет чью-то жизнь. Дженсен горько усмехнулся, покачав головой. — Не думаешь, что стоит отступить и отпустить собственную боль? — тихо спросил Джаред, растерянно оглядывая предрассветную поляну. — Твоя мать хотела бы этого? Дженсен стянул с правого плеча рубашку, показывая грубый шрам от нанесенного много лет назад — на самом деле он даже не помнил, когда именно — знака связи с матерью. — Я чувствовал все то, что чувствовала она, до самой ее смерти. Она не боялась, лишь смеялась во все горло, зная, что их смерть будет во сто крат ужаснее, чем то, что они приготовили для нее. Это мой долг, я не могу поступить иначе. Джаред отвел взгляд в сторону, а через пару мгновений и вовсе отвернулся. — Не думал, что все настолько серьезно. Извини. — Ничего, — застегнув рубашку и начав пронзать ножом землю по следам костра, ответил Дженсен. — Уверен, что ты не этого ожидал, возвращаясь в этот мир из чистилища. Прости, что вытащил тебя именно ради вендетты. — Единицы вытаскивают не ради темных дел, а ради света, Дженсен. Уж кто, как не ты, должен понимать, что только отчаявшиеся готовы рискнуть собственной жизнью ради призрачного шанса призвать фамильяра. — Вот только мало кто готов и после призыва рискнуть повторно, — тихо пробормотал Дженсен и выпрямился, сжимая кулаки. — Действительно ли ты готов угробить себя или ты так только думаешь? Дженсен не ответил, лишь отошел немного дальше в чащу, чтобы собраться с силами.

***

Чужой страх подстегивал зверя внутри него, он сильнее сжимал пальцы, ощущая, как долбится лихорадочный пульс в середину ладони. Последний из оставшихся в живых инквизиторов смотрел широко распахнутыми глазами и отчаянно ловил ртом воздух. Дженсен чувствовал, как из него утекает жизнь, как амулеты переполняются такой ценной человеческой энергией. Этот мужчина, вопреки ожиданиям, казался безликим, обычным, таким, какими были миллионы до и после него. В нем не имелось ничего примечательного. Обычный, заурядный, простой. Желчь жгла язык, ярость застилала взгляд, и Дженсен собирался наконец убить того, кто лишил жизни его мать, как остро почувствовал чье-то приближение. Он дернул головой, вдохнул принесенного ветром воздуха, и осознал, что это была женщина, связанная с мужчиной любовью. — Дай мне еще силы, Джаред, — пророкотал Дженсен и перевел скрытый тьмой взгляд на фамильяра. — Сейчас. Джаред сопротивлялся. Ему было некомфортно. Если на месть совершившим убийство Донны Эклз он был согласен, то сейчас… Это была женщина, непричастная к преступлению своего возлюбленного. Она не заслужила смерти, которую явно запланировал для нее Дженсен. — Я приказываю тебе! — вскрикнул Дженсен, ослепленный властью, опьяненный силой и отравленный болью. Вспомнился разговор, в котором Дженсен сказал, что не прикажет вцепиться в горло. Кажется, он решил изменить собственное решение ради секундного удовлетворения, будто эта доза морфия сможет облегчить его страдания навсегда, будто ещё не понадобится. Было больно ошибиться в человеке, который сначала показался даже адекватным и разумным. Но… Джаред чувствовал, как внутри Дженсена кипела кровь и пульсировала древняя магия, призывая покарать всех, даже косвенно причастных. Он терял человеческий облик, разум уступал место инстинктам и животным потребностям. Око за око, кровь за кровь, смерть за смерть. Ему ничего другого не оставалось, как подчиниться. — Стань со мной одной крови, — проговорил Дженсен и проследил, как Джаред принял свой животный облик. Джаред разочарованно прикрыл на пару мгновений глаза, а после оскалился и в пару прыжков оказался рядом с выскочившей из-за разросшегося густого кустарника женщиной. Вскинув руку, Дженсен заставил ее замереть, она глядела расширенными от ужаса глазами на умирающего возлюбленного. — Убей ее. Дженсен немного разжал пальцы, ослабляя отток энергии и давая мужчине вдохнуть, чтобы он видел, как умирает его близкий человек, почувствовал боль, которую чувствовал Дженсен, потеряв мать. Кровь расплескалась на траву, осталась алыми разводами на светлой шерсти пумы. Женщина успела только коротко вскрикнуть перед тем, как ее глаза закатились, а жизнь покинула тело. И Дженсен снова сжал пальцы, на этот раз полностью лишая жизненной энергии мужчину. Эйфория накрыла его, но в то же самое время он чувствовал себя опустошенным и переполненным. Тяжесть потери сменилась бессилием от исполненной мести. Его как будто лишили цели, теперь он смятенно смотрел на собственные руки, которые сегодня впервые отняли чужую жизнь. Он не чувствовал сожаления или радости. Внутри была только одна лишь пустота.

***

Дом обветшал и практически затерялся среди лесной зелени. Дженсен с трудом нашел место, в котором прошло его детство. Это просто чудо, что дом до сих пор не прибрала к себе природа — не укрыла вьющимися растениями, не опустила глубже в землю или просто не разрушила порывистым ветром. Осторожно наступая на скрипучие доски пола, Дженсен вошел в дом и огляделся. Здесь когда-то было убежище, крепость, в которой он ощущал себя в безопасности, потому что рядом были мать и Джерри, казавшийся самым надежным защитником. Сейчас домик — или, скорее, то, что от него осталось — выглядел лишь блеклым воспоминанием, не шедшим ни в какое сравнение с тем, что было раньше. Они покинули его, когда Дженсену исполнилось четырнадцать. Выглядел он старше своих лет, мать могла представлять его своим племянником или младшим братом на худой конец — она всегда перестраховывалась, чтобы не допустить фатальных ошибок. На несколько десятков лет он забыл о пристанище, где провел детство и юность, и лишь спустя время решил проверить дом. Он вернулся сюда второй раз за все его существование, сам не зная зачем. Его тянуло в место, в котором он только знал, но еще не практиковал магию, где он был простым ребенком. Опустившись перед давно не зажигавшимся камином, Дженсен спрятал лицо в ладонях. Его цель достигнута — он отомстил убийцам матери (зацепив при этом какую-то внезапно появившуюся девчонку, но в том не суть). Да, пускай последнюю сотню лет они с матерью пересекались лишь иногда, не живя и не путешествуя вместе, но она являлась константой его жизни. Пока у него была цель, он неустойчиво, но стоял на ногах ради того, чтобы исполнить то, чего от него ждала мать и подспудно желал сам. Он наизнанку вывернулся, но сделал, хотя его шатало и крутило, как при шторме в открытом море. А теперь что? Он не бездельник — дела у него, конечно, есть. Проблема только в том, что пустота, появившаяся в душе после смерти матери, давила изнутри настолько сильно, что иногда было тяжело сделать очередной вдох. Дженсен понимал — это отголосок той боли, которую он перенес в начале, когда мать горела на костре, и потом, когда пришло осознание того, что он потерял и остался один. Признавать, что остался таким же юнцом, каким и был, несмотря на то что прожил больше семи сотен лет, было сложно. Да, он попадал в разные передряги: достаточно вспомнить, как попал совсем не в ту постель, в которую было можно (даже не столько нужно!), и пришлось иметь дело с весьма враждебно настроенными ведьмами нового феминистического поколения. Выпутался же! Даже, можно сказать, в плюсе остался. Много чего произошло, чем можно было не то чтобы гордиться, а что помогало понимать, что он не слабак и не хлюпик, не маменькин сынок, в конце концов! А все равно стучало в голове, что жизнь надо перекраивать и заново учиться, как жить, в том числе и с пустотой в душе. Дженсен почему-то подумал о том, что мать никогда не говорила, кем был его отец. А сам он и не интересовался — ему было плевать. Если Донна не сказала, значит, это неважно. У нее были временные любовники, о которых он знал, но никогда не видел и не встречался. Да и сам Дженсен не заводил отношений, потому что не видел смысла: постоянный партнер рядом казался больше угрозой, чем преимуществом. Пальцы Дженсена провели по дощатому полу, нащупывая знакомые борозды от когтей Джерри. Дженсен глупо улыбнулся, раз за разом проводя по грубым отметинам, своеобразному привету из далекого прошлого. В том месте, которое он сейчас называл домом, тоже были похожие следы от когтей, только покрупнее. Только Джаред, в отличие от того же Джерри, не особо желал идти на контакт и как-то взаимодействовать. Это напрягало на самом деле. Дженсен не понимал, в чем дело, потому что все вышло так, как должно было по итогу. Они не разговаривали, практически не пересекались в огромной квартире, и иногда в голову Дженсену закрадывалась мысль, что Джаред лишь плод расшалившегося воображения, а никак не реальное существо, ради которого пришлось сильно постараться. Краем глаза Дженсен уловил движение света на пыльной поверхности старого зеркала, треснувшего под влиянием времени и погоды. Он поднялся на ноги, подошел к нему, стер грязь, не обращая внимания, что пачкает руки, и вгляделся в пожелтевшую гладь. Его лицо не менялось несколько секунд, а потом плавно трансформировалось в чужое и незнакомое ему — нет, это по-прежнему был он, но уже явно другой: черные провалы глазниц, хищно раздутые ноздри, вздернутая верхняя губа, показывающая предвкушающий оскал. — Это ты, — раздался шепот в голове, отдаленно напоминающий голос матери, — твоя суть. Дженсен бросил зеркало на пол, разбивая. Его не пугало то, что он видел, его магия не могла быть другой, она приносила боль и страдания, она забирала все, что могла, иссушая до последней капли. Он просто не хотел видеть то, кем он мог быть, теряя контроль. Именно поэтому практически никогда не убивал сам — ему срывало крышу сильнее, чем от самых крепких наркотиков и алкоголя вместе взятых. Каждый раз, когда Дженсен забирал жизнь своими руками, он ловил приход, от которого пропадал рассудок, оставляя лишь пустоту, что и было нужно магии крови, ведь она всегда искала сосуд. Еще раз оглядев дом, Дженсен с фатальной обреченностью понял, что больше никогда сюда не вернется.