Холод и тепло

      Губы Лютика пару мгновений оставались сомкнутыми, а потом разомкнулись. Не чаявший добиться отклика Геральт тут же завладел ими. Посасывал и покусывал, проникая в рот языком. Поцелуй углублялся и набирал страсти, и это был самый желанный и отчаянный поцелуй в его жизни, но воздух кончился, и пришлось его разорвать.              Открывая глаза, Геральт увидел, как Лютик блаженно улыбается, ещё пребывая в прострации. И улыбнулся сам.              — Так ты извинишь меня за прошлое? Теперь мы вместе?              Он взял барда за руку, но тот, придя в себя, вытащил её из сжимающих ладоней. Сдвинул носком сапога камешек с дороги.              — Извиню, Геральт. Я не держу на тебя зла. Мне было больно, но боль прошла. Притупилась. Но несмотря ни на что, я не думаю, что нам надо быть вместе. Лучше расстаться.              Ведьмак вытаращился.              — Но ты же сейчас целовался со мной! Ты целовал меня так же, как я тебя!              — Целовал, — со вздохом признал Лютик. — Подумал, что могу позволить себе капельку удовольствия на прощание. Я его заслужил. Хотел запомнить сказочный миг, вкус твоих губ, чтобы потом воспевать в балладах. Или просто помнить его до самой старости, пока возраст не отнимет у меня способность соображать, реальным был поцелуй или моей фантазией.              — Зачем запоминать поцелуй, если мы можем повторять его постоянно? — Геральт наклонился завладеть губами, но бард попятился, драматично выставив руку.              — Лучше не повторять. Вряд ли мы сможем долго продержаться вместе, вряд ли у нас получится хоть какой-то союз.              — Я же признался тебе в чувствах!              — Я слышал, и, поверь, твои признания согревают мне душу. Только они продиктованы ревностью к Белому Волку, к нашей с ним дружбе. Тебе не понравилось, что мы быстро сошлись и болтали, а тебя оставили с твоей упрямостью. Твои признания продиктованы твоим уязвлённым самолюбием, Геральт, твоим одиночеством. На моём и Белого Волка примере, на примере второго Лютика, ты увидел, что можно быть дорогим кому-то, нужным, потом ты услышал мои слова. Захотел стать таким же неодиноким, как Белый Волк, и лучшей кандидатуры, чем я, у тебя под рукой не оказалось. Пройдёт два месяца, ты устанешь, и снова начнёшь шпынять меня. Ты уже повышаешь на меня голос.              Геральт открыл рот возмутиться, но вдруг понял, что его негодование будет наглядным подтверждением слов Лютика. Он закрыл рот. Лютик удивился, перехватил удобнее лютню. Небо над городом у подножия холма разгоралось оранжевым, наливались сумерки. В ворота тянулись припозднившиеся обозы, мальчишки загоняли гусей по дворам. В рощице наверху покрикивали укладывающиеся спать птицы.              — Темнеет, — виновато заметил Лютик, обрывая неловкую тишину, — я пойду. Успею найти ночлег. Удачи.              Он сделал шаг назад, намереваясь развернуться и уйти без оглядки, но Геральт видел, как он помедлил, давая последний шанс, скорее всего, неосознанно, и какими печальными стали его глаза. Лютик не хотел уходить, разрывать тонюсенькую нить, что тянулась между ними, однако же выбор он оставил не за собой. Крохотную щель в своё сердце, в которой застрянет, наверно, и хоботок комара. И всё же Геральт попытался.              — Лютик, — он подвинулся ближе, почти вплотную, почти навис. Руки взмахнули, не ведая, то ли лечь на плечи, то ли беспомощно опуститься. Глаза видели только глаза, бесконечно серые, преисполненные надеждой. Геральт утонул в них. Слова трусливо застряли и вдруг прорвались. — Белый Волк мне объяснил. В шахте на руднике. Помог мне заглянуть в себя. Ты — самое светлое, что случалось в моей дрянной жизни. Я боялся, что недостоин тебя. Я не умею принимать подарки судьбы, умею принимать только пинки и вариться в своём котле. Если вижу светлое, то принимаю его за тёмное, потому что наш мир сплошь тёмный, и тьма лишь принимает иллюзию света, чтобы ударить злом. Я не заметил, как сам стал тьмой. Белый Волк и ты, и другой бард дали мне урок. Я увидел, что в мире ещё остался свет. Что во мне ещё остался свет, и этот свет — ты. Я люблю тебя, Лютик. Моя душа ещё никогда не была так обнажена. Я отдаю её тебе. Пожалуйста, прими.              Он выдохся, он схватил всё-таки Лютика за плечи, даже, наверно, чересчур сильно их сжал, но он во всём плохо видел меру — и в брани, и в мольбе. Буравил Лютика взглядом, а тот смотрел, задрав голову, нахохлившийся как птенец, читал в его глазах, колебался. Доброе любящее сердце боролось с доводами разума и громадной силой воли.              Сила воли победила. Лютик опустил глаза, отодвинулся, шаркнул ногой, сминая траву.              — Я не знаю, что сказать, Геральт. Ты меня обескуражил. Я не знаю, что делать дальше. Думаю, нам всё-таки лучше расстаться сейчас. Вряд ли у нас сложатся отношения как у наших двойников.              — Но ведь ты остался, не ушёл с ними в портал! — ведьмак искренне не понимал, как ему уговорить, надежда таяла.              — Я был бы там лишним. И я действительно хочу быть здесь, в одном мире с тобой, но я не хочу становиться объектом твоего недовольства. Так что иди в таверну, Геральт, где тебя ждёт кобыла, а я пойду мимо города до какой-нибудь деревушки. До заката ещё есть около часа, успею, если отправлюсь прямо сейчас.              — Лютик, — быстрой фразой и прикосновением пальцев к локтю Геральт удержал его от шага прочь. — Легче всего нам сейчас разойтись. Моя гордость так и просит смолчать и отпустить тебя, чтобы потом упиваться этой обидой, взращивать её в себе вместе с тьмой. И ненавидеть себя. Так было, когда я сорвался на тебя и прогнал. Потом, — Геральт опустил голову и, собираясь с духом, вздохнул, — стоял там на скале и…              — Что? — тихо, не дыша, спросил Лютик.              Геральт мотнул головой, что не хочет говорить, было стыдно и тяжело. Но раз уж начал… Он облизал губы, на всякий случай отвернулся.              — Слёзы лились, не мог их остановить. Не понимал, зачем тебя оттолкнул. Ощущал себя таким одиноким!.. Так ругал себя, что обидел тебя. Тебя, который ко мне с теплотой. Единственного, кому действительно есть дело до меня. Когда успокоился, поспешил догнать тебя, а ты… Ты был там со своим защитником, и я решил, что не нужен тебе.              Подбородок упёрся в грудь и словно прирос там. Геральт боялся поднять голову. Лютик молчал, заставляя воскресить в памяти переживания того дня. Острую боль под грудиной, беспросветный мрак будущего.              — Ты плакал? — наконец спросил Лютик, добрее и заинтересованнее. Ноги взволнованно заплясали по траве.              Геральт кивнул, глядя на эти ноги в красных поношенных сапогах. Ответить словами не хватило смелости, горло сдавило, и к нему опять подступало сентиментальное першение.              — Знаешь, Геральт, — сказал, перестав топтаться, Лютик, тем тихим ласковым голосом, каким говорил несколько дней назад на камне в драконьих горах, — если бы ты пошёл за мной чуть раньше, до того, как появился Белый Волк… или если бы он вообще не появился в нашем мире… ты нашёл бы меня плачущим. Я тоже плакал. От обиды, да. От горечи. Но мне было бы приятнее плакать, зная, что и тебе слёзы не чужды. Мне было бы легче перенести то разочарование, которое я выплёскивал плачем.              Ведьмак в порыве хотел взять Лютика за руки, но испугался, остановился. Потом осмелился и взял. Сжал такие маленькие в сравнении с его кисти, лбом опустился на лоб.              — Я был неправ, — выговорил он, хотя всё его естество противилось признанию неправоты, упрямое естество никогда не признавало неправоту и никогда не произносило этих слов.              — Вот теперь нам можно поговорить, — тоже уловил эту необычность Лютик, повеселел. Улыбка сияла, хоть и была немного смущённой, глаза лучились, румянец горел, как алеющий в полнеба закат.              У Геральта вырвался вздох облегчения и восхищения. Он не заметил, как сам заулыбался.              — Да, давай. Давай поговорим. По дороге в таверну?              Лютик оглянулся на городские стены, окунающиеся в темноту. Кое-где загорались факельные огни, светились окна, над очагами вился дымок.              — Там слишком шумно, нам будут мешать, — вынес он вердикт. — Побудем здесь, посидим у костра? У меня в сумке есть пшеничная лепёшка и немного вяленого мяса, поедим.              Они не сговариваясь двинулись к рощице, от которой не успели далеко отойти. Сразу попалась уютная полянка, обрамлённая ивовыми кустами, с густой травяной подстилкой и удобно поваленным деревом. Сумерки окутывали её прозрачной вуалью, стрекотали кузнечики, ухал филин.              Бард прислонил лютню к лежащему на ковре из мятлика сухому стволу, расстелил поверх него же вынутый из сумки лоскут плотной ткани, в который заворачивался по ночам. Геральт собирал валежник под деревьями, что с его ведьмачьим зрением не составляло труда. Украдкой поглядывал на Лютика, по-хозяйски обустраивающего им местечко для сидения. О нём никто ещё не заботился, разве что Весемир да Нэннеке — люди, заменившие ему родителей. Теперь настала пора заиметь пару, и то, что это парень… это… это не волновало, казалось правильным. Он думал, его пара — Йен, но с ней слишком много сложностей. А с Лютиком сложностей нет, если самому их не создавать.              Геральт принёс охапку сушняка, скинул на траву на расстоянии от бревна. Лютик, закончивший расстилать покрывало, повернулся к нему с умильными ямочками на щеках. Работать сразу расхотелось. Они заворожённо утонули друг в друге.              — Ты меня правда любишь? — со смущённым заиканием хихикнул Лютик и самую малость привстал на цыпочки, тянясь ближе к губам. Геральт обвил его подбородок ладонями, сильнее задирая к себе.              — Как и ты меня, — шепнул он и поцеловал, страстно терзая губы и борясь языком. Лютик взял его за бёдра и нажатием направил вниз, сесть на бревно. Ведьмак подчинился, и целоваться сидя оказалось удобнее. Надо было остановиться и разжечь костёр, но он не мог оторваться от искушения. Невероятно долго хотел эти губы, этот тёплый рот и юркий язык — в подсознательных мечтах, во снах. Слишком долго не понимал, отказывая себе в удовольствии, и сейчас пытался наверстать и насладиться сполна.              Нет, он ни о чём не думал — просто целовал и принимал поцелуи и ласку дерзких рук. В паху томился жар и всё, что надо, стояло.              Он отвлёкся, только неожиданно для себя упав спиной на траву, а Лютик очутился на коленях над ним и поспешно стаскивал с себя красную курточку, временами наклоняясь и касаясь губ. Потом были опять поцелуи. Потом Лютик стянул рубаху с него и взялся за тесёмки штанов. Жар в животе разгорался, близость мыслилась естественным продолжением. Они возились, пока не избавились от всей одежды, кидая её под спину Геральту, туда же добавили лютиково покрывало.              Желание достигло предела, но, едва Геральт собрался подмять Лютика под себя, сам почувствовал наглые пальцы между ягодиц. Влажные, они круговыми поглаживаниями давили на интимное кольцо.              — Эй! — вскинулся Геральт, хватая за руку, которой принадлежали пальцы. — Что ты делаешь?              — Тс-с, Геральт, тише, — шепнул Лютик, снова целуя и укладывая, и возвращаясь к занятию пальцами. — Я, как ты выражаешься, пристраиваю свою колбаску к твоим булкам.              — Но я хотел тебя сам…              — Тс-с.              — Хм, — только и успел издать Геральт, прежде чем его заткнули прекрасные губы и пальцы продолжили разминать внутри. Ну ладно.              Рассудок ещё пытался противиться, напоминал, что он ведьмак, матёрый убийца, что его не должны раскладывать на тряпье и трахать, а тело уже подавалось напору, бёдра двигались и насаживались на пальцы. Дискомфорт он блокировал, за десятки лет привыкнув к разным видам боли, ощущал выворачивающую наизнанку приятность.              Из горла вырвался стон. Хриплый, блаженный.              — Ещё…              Ноги раскрылись шире. Лютик засмеялся и приставил ко входу бархатную головку, смоченную слюной.              — Ты мой первый мужчина, Геральт. Первый и единственный.              Член вошёл плавно, и всё же ведьмак захрипел, заёрзав, — орган был приличных размеров и жутко твёрдый, пронзил до желудка. И всё это было приятно — соединиться с парнем, которого любишь.              — Ты у меня первый и единственный, — сказал он в ответ, получив секундную передышку. Затем происходящее слилось в дикий, путанный, блаженный сон. Бард был умелым, даже слишком, натренировавшись в сотнях женских постелей. Геральт бы ревновал, да ему некогда было ревновать. Он обвивал Лютика ногами, ритмично принимая в себя твёрдую плоть. Спина взмокла, одежда под ней сбилась в бесформенный ком, кожу царапали жёсткие травинки, над ухом жужжали комары. Темнота окончательно опустилась, но они продолжали, сохраняя размеренный темп.              Геральт видел звёзды, они мелькали, плясали на тёмном куполе, а он не понимал, настоящие или мерещатся ему от невозможной услады. Он улыбался, всхлипывал и пыхтел. Царапал ногтями землю. Лютик перевернул его на живот и снова вставил, поймал в кулак его член и импульсивно, рвано выдаивал. Такое невозможно было терпеть молча, птицы улетали из гнёзд от вскриков.              Сладость потекла по жилам. Геральт задрожал и кончил прямо в ласкающую ладонь.              — Я люблю тебя.              — Я люблю тебя, — повторил хрипло Лютик и застонал в оргазме, дёрнув за бёдра на себя. Он свалился рядом, прижался, весь взмокший, устроился под бочок, опять ранимый и трогательный. Геральт укутал их обоих в покрывало, обнял, укрывая от комаров, поцеловал в нос. Так они и уснули.              *       Геральт вышел из спальни Йеннифер на ватных ногах, по ощущениям — выполз. Тело под рубашкой ещё хранило жар утех, на шее алели следы поцелуев. Он пошёл на меланхоличные звуки лютни, отлично ориентируясь в густой темноте особняка.              Лютик нашёлся на кухне. Перед ним на столе в трёхрогом подсвечнике горели свечи. Поодаль от огня лежали раскрытая тетрадь с нотами и стихами, из чернильницы торчало гусиное перо. Рядом стояли бутылка и кружка — куда уж без них. В камине горело магическое пламя, но хорошо сотворённое — даже поленья потрескивали.              — О, Геральт! — увидел его Лютик и сразу отставил лютню на лавку, любовно проверил не упадёт ли. — Фиалкоглазая красотуля всё же соизволила отпустить тебя из своих нежных лап? Вы так орали, я думал, сюда прибежит епископ из храма Вечного огня, что за углом, и проклянёт вас за чрезмерное прелюбодеяние.              — Мы не орали, Лютик, — покраснел ведьмак, усаживаясь на соседний стул, предварительно взял из шкафа кружку.              — Ну да, ну да, вы не орали, вы, — Лютик картинно расставил руки и стал загибать пальцы, — стонали, охали, кричали, всхлипывали, рычали…              — Хватит, хватит, — взмолился Геральт, — угомонись. Налей мне лучше вина, а то горло что-то пересохло.              Лютик замолчал, состроил рожу, указывающую, что он точно знает, от чего пересохло это самое горло, но отстал и язык удержал за зубами. С трагическим вздохом взял бутылку и придвинул кружки.              — Что думаешь, Геральт, как там наши двойники? Мнится мне, что разошлись они каждый своею дорожкой. Твой белоголовый дубликат и проводить нас не остался, дал дёру, пока мой коллега замешкался с тобой у портала. С такой форой да на кобыле он теперь к каэдвенским лесам подъезжает.              Лютик подвинул кружку, расплёскивая вино, Геральт взял. Чокнулись.              — Не буду разубеждать тебя, Лютик, но у меня другое мнение. Геральт, мой двойник, не удрал. Я чувствовал его присутствие до того, как открылся портал — медальон немного подёргивался. Не думаю, что Геральт сбежал после, я ведь от тебя не убегаю? Мы — то есть они — поговорили и ушли вместе.              — Ты просто хочешь думать, что твой двойник столь же благоразумен, сколь ты.              — Ну, — повёл плечом Геральт, соглашаясь. Вино приятно холодило разодранное стонами горло. — Вот что я хочу думать, друг Лютик: у них всё сложится замечательно. Твой двойник мне признался перед порталом, что влюблён в своего ведьмака.              Лютик поперхнулся. Вино пошло носом.              — Вот это да! — вымолвил он, вытираясь.              — Не испытываешь ли и ты тех же чувств? — поддел Геральт, неприлично усмехаясь.              — О нет! — бард замахал руками. — Нет, нет и нет. Чтобы меня Йеннифер за это в лягушку превратила? Веспулечкины братья, конечно, страшны, но лучше они, чем наша дорогая чародейка, в ревности открывающая порталы в другие миры. Нет, нет и нет.              Геральт издевательски хмыкнул.              — А как у моего двойника, — продолжил Лютик отдышавшись и сделав глоток, — возникли эти… э… чувства? Я в себе тяги к мужчинам не ощущаю. Мужчины немытые, волосатые, грубые… Ой, это не про тебя, Геральт.              — Так и у другого Лютика не про другого Геральта.              — С этим можно поспорить.              Ведьмак не стал этого делать.              — Ты прав, — произнёс он. — Но как возникли чувства, Лютик мне не рассказывал, поэтому я не знаю. Признаться, сам удивлён не меньше твоего. И мне всё-таки верится, по наблюдениям, что и у Геральта найдутся ответные чувства. Хотя, предвосхищая твой вопрос, в себе тяги к тебе я тоже не ощущаю.              — Тьфу ты, а я так хотел спросить! — надулся Лютик и сразу расхохотался, взял бутылку и наполнил кружки. — Первоклассное было приключение, я уже сочиняю балладу.              — Я так и подумал, — Геральт кивнул на тетрадку. — Кстати, у меня для тебя подарок. — Он встал и подошёл к своему сундучку на подоконнике, вынул три припасённых пера, сел обратно и протянул их барду. — Из крыльев кокатрикса.              — Вижу! — сцапал Лютик, принялся рассматривать в свете свечей. — Они прекрасны! Какие прочные! А то мои гусиные ни на что не годятся. Спасибо! Я знал, что, убив в рудниках кокатрикса, ты вспомнишь обо мне.              — О ком мне ещё вспоминать, Лютик? Спасибо, что отправился за мной.              Они обменялись благодарными улыбками.              — И вот ещё что, — сказал Геральт, после чего выдержал театральную паузу, — не знаешь ли ты Юлиана Альфреда Панкраца виконта де Леттенхофа?              Лютик переменился в лице, мгновенно отбросил перья и сделал такое движение, будто собрался спрятаться под стол. Мученически застонал:              — Дьявол, нет! Забудь это имя! Богом прошу, забудь…