(Не)много любви босяку, не ведавшему ее

Сюэ Яну было плевать на то, что его поймали. Главная месть свершилась и действия Сяо Синченя только позабавили последователя Тёмного Пути. Давно его не радовало ничего безопасного для людей вокруг… Один Даже ведя опасного преступника на суд, Сяо Синчень был бережен с ним. Наказание необходимо исполнять согласно приговору, и он не собирался дополнять его зверским отношением к пленнику. Сун Лань такого мнения не разделял, и от того между ними возник разлад. Сюэ Ян довольно улыбался, видя такую потеху перед основным блюдом. Мэн Яо не даст его наказать, а значит, все это путешествие в Ланлинь Цзинь — сплошной фарс. Но забавный до безумия. Не забывай обо мне, даочжан! Его скулы, улыбка, плавность движений сводили босяка с ума. Сколько он ни путешествовал по веселым домам с Гуанъяо — нигде не было такого существа, от одного только взгляда на которое внутри разгорался жар, сметающий любые другие мысли. Но пора расставаться, и теперь Сюэ снова работает над Печатью, а потом сбегает. Он сам уже не помнит, почему хочет унести её из ордена золота и пионов. Просто чувствует, что засиделся там. (Что для Цзиней он больше не так ценен.) Даже сейчас, будучи полумертвым, он не жалеет о побеге. Печать все ещё с ним, а остальное не так уж и важно. Но даже Печать теряет свою ценность, когда Ян видит его лицо. Оооо, он жадно впитывает каждую чëрточку чужого лица, смотрит, не сводя глаз за приемами пищи, пока даочжан плетет корзины рядом. Злит только повязка. Как же он ее ненавидит, кто бы знал! Сун Лань казался босяку главным врагом просто потому, что был рядом с нежным Сяо Синченем много лет ещё тогда, Два, а теперь ещё и потому, что у него теперь те совершенные глаза, взгляд которых он ловил всю их прошлую встречу. — Даочжан, тебе снова подложили гнилье по цене хороших овощей, я пойду с тобой сегодня, — на самом деле Сюэ Ян готов есть гнилье, если Синчень продолжит гладить его по волосам в свободное от дел время, но мысли о том, что на даочжана смотрят, вызывают в нем такой гнев, что, будь его взгляд действительно обжигающим — сгорел бы не один орден. Но пока он становится причиной гибели только нескольких мух, попавших под влияние тёмной силы, подчиняющейся Сюэ Яну. Хорошо, что Шуанхуа нет поблизости. Три Тёмная энергия кружится вокруг, но даочжан лишь немного хмурится. Все стихает, и складка на лбу разглаживается, Синчень кивает, а лицо последователя Тёмного Пути разрезает улыбка. Его урок эти бестолочи запомнят надолго. Стоило хоть кому-то открыть поганый рот, негативно высказаться о блаженном, как Цзянцзай, ну или просто небольшой кухонный нож, оказывались в опасной близости от чужой плоти. — Друг мой, ты здесь? — да, Яну пришлось отойти от даочжана, ведь этот торговец фыркнул, что слепцу стоит «сдохнуть вместе с этой упрямой паршивкой». Судя по всему, это ещё и тот самый, что домогался до Слепышки, о чем она плакалась даочжану последнюю неделю. Не то что бы Сюэ было дело до нее, но пока Синчень гладит её по голове, — её, не его (!!!), — он не оставит это так. Хотя утешать даоса потом, говоря, что все будет хорошо, приятно. Но жажда крови всё равно просыпалась внутри. — Ещё хоть раз откроешь свой поганый рот в их сторону не по делу — твой язык станет заваркой для моего чая, — с улыбочкой, подцепленной у Мэн Яо и приправленной щепоткой безумия, сказал заклинатель, проткнул слегка кожу, а после слизал кровь с лезвия. Толстяк был ни жив ни мертв, а Сюэ Ян поспешил обнять даочжана за руку как беспечный ребёнок и начать без умолку трещать о том, что он рядом, о том, что торговец решил отплатить им за ночную охоту и предоставить лучшие овощи бесплатно, о том, что видел вокруг, а монах выложил излишки овощей под недовольный взгляд друга. Будь проклята жажда справедливости Синченя… Он тот, чье имя боятся произносить в большинстве кланов, нежился под лаской, как дитя. Тот, кого считали сумасшедшим, безжалостным существом с искажением ци, сосал карамельку, разглаживал в пальцах обёртку от нее и мурлыкал для даочжана, чтобы тот знал — не надо останавливаться. Синчень часто так делал. Это, как и конфетки на подушке, стало своеобразным ритуалом после одного случая, когда Сюэ ненавязчиво показал, что ему это нравится. Дорогому другу в принципе нравились тепло и внимание, а блаженный даос не мог отказать жаждущему в исполнении его посильных для слепого заклинателя желаний. — Даочжан, почему ты оказался здесь? — спрашивает из-за подзатянувшегося молчания тёмный заклинатель. Рука в волосах замирает. Они никогда не говорили об этом. А в комнату зашла и А-Цин, которая тоже возжелала узнать, как такой благородный заклинатель оказался в таком паршивом городе, а не каком-нибудь великом ордене, еще и без глаз! Тему глаз Ян затрагивать боялся. Не знал, как это выглядело со стороны монаха, но точно знал, что ревность, которой это должно было зваться, на ум даочжану не придет. Но тот задумчиво нахмурил брови и начал рассказ, от которого Сюэ замер как камень. Даже пальцы похолодели. — Однажды я вел на суд юношу, вырезавшего целый клан. Суд оправдал его, и мы с моим спутником не понимали этого. Позже мы узнали почему он совершил свое злодеяние. Не могу сказать, что считаю его действия правильными, но, наверно, босяк из Куйджоу был в своем праве. Мне неведома жизнь на улице и я не могу быть справедлив. Мой спутник плохо говорил об этом юноше весь наш путь и осаживал его мухогонкой, и, видимо, он расценил это как зло в его сторону и ответил на него как умел — злом. Так мой друг лишился глаз. По большей части это была моя вина, ведь я молчал, пока мой спутник старался наказать словами этого юношу. И я отвёл своего друга к Баошань Саньжэнь, что была мне как мать до моего спуска с горы, попросил ее вставить мои глаза в его глазницы, — итог был ясен. Его могли видеть все. Ну или знали о нем, как Слепышка. — Мой друг не принял мою жертву и прогнал меня, а я странствовал, пока не оказался здесь. Тут часто нужна моя помощь, и я остаюсь, не уходя дальше. Тем более, здесь теперь моя семья, — кровавые слезы, выступившие во время рассказа, теперь оттенялись мягкой улыбкой, а ладонь даочжана крепко сжалась в чужих волосах, почти до боли стягивая локоны. Но Сюэ Ян стерпел. Все эти месяцы он был уверен, что его считают зверем и ненавидят. Все это время он думал, что даочжан сам ушёл от Сун Ланя. Этот рассказ заставил по-новому посмотреть на все то, что произошло тогда, и как себя вести сейчас. — Даже если ты захочешь уйти из этого города — я пойду с тобой! — воскликнула Слепышка, бросаясь обнимать даочжана. Она чуть не снесла его на пол, закрыв подолом одежд лицо Сюэ Яна. Тот отплевался от пыли, которую собрала ткань за день, слегка оттолкнул её и обнял Синченя со спины, шипя на девочку. — Только попробуй оставить меня тут. Один ты умрёшь от отравления гнилыми овощами. Или от голода, — фыркнул он, руками отгоняя девчонку от своего человека. — Ты от меня не отделаешься, даочжан, — последнее слово он тянул так, что А-Цин напряглась. Такой тон ничем хорошим босячке на улицах не светил… Но сам Синчень услышал тут просто капризного юношу и потянул его обратно на свои колени, стал дальше ласкать чужую макушку поглаживаниями, от которых Ян вновь закрыл глаза и блаженно закусил острым клычком нижнюю губу. — Куда я от вас уйду… Нашли о чем волноваться сейчас, — выдвигаться было в любом случае не с чем. Стены дома хоть и были холодными, но укрывали от ветра, и кровать с гробом не давали замерзнуть. Одеял было мало, и для дороги они не годились. А если кто-то заболеет, будет плохо… И это не давало мужчине даже при желании выдвинуться в путь. — Даже если бы пришел тот самый юноша или твой друг? — спросил вдруг Сюэ Ян. Его беспокоило, как отнёсся бы к его появлению Синчень. Да и страх, что второй даочжан, которого теперь еще сильнее хотелось убить, выпотрошить, поднять, снова убить и глаза отдать Сяо, уведет его счастье от них. Он же такой милосердный, даже его, босяка из Куйджоу, оправдывает! — Если пришел бы даочжан Сун, я попросил бы его остаться с нами. Если бы пришел тот юноша — тоже. При условии, что он отдаст мне свой меч и будет вести себя хорошо, — Ян подумал, что его Синчень слишком доверчив. Но ему это было сейчас на руку. А всех, кто будет угрозой для его личного даоса, он сам отвадит. Обязательно физически, но не на тот свет. А то Сяо Синчень расстроится. — Хорошо, даочжан, — сказал босяк, а Слепышка наконец выдохнула. Ей почему-то стало казаться, что тот юноша и их официально зрячий друг — один человек. — А как звали того парня? У него есть какие-то особые приметы? — она волновалась, вдруг этот убийца будет тут? Но Синчень не ответил. И так много сказал о том, о чем не хотел. Капля крови упала на щеку Яна и тот вскочил с чужих колен, стал слизывать алую жидкость с лица. Греть воду было долго, а холодной водой касаться этого лица было страшно. — Друг мой, что ты делаешь?! — вскрикнул мужчина, пытаясь оттолкнуть босяка. Он ненавидел свой недуг, но считал, что это плата за его недосмотр. А сейчас про него так резко напоминали… — Тише, я смываю кровь. Ты снова плакал, не надо плакать, все хорошо… — полубезумно шептал Ян, держа лицо даочжана в свои ладони, стараясь не показать нехватку пальца. — Прошу, дай мне смыть с тебя эту кровь… Ты мне не доверяешь? — выглядело это со стороны страшно, а Слепышка решила, что ей пора уйти. Они остались одни, а Синчень наконец перестал вырываться. Слова о недоверии заставляли показывать обратное. Босяк развязал ленту на чужой голове, продолжая слизывать горячим языком липкую солëную полосу, что была полностью противоположна сладости любимых Яном конфет. Но Сюэ считал, что это должно быть наказанием за то, что его действия заставили его даочжана плакать. Четыре В горле встал ком от осознания. И, обведя языком линию ресниц даочжана, юноша отстранился, понимая, в какую ловушку загнал сам себя. И он не хотел из нее выбираться. Пять — Прости, мне не надо было этого делать, — прошептал Сюэ Ян и выбежал из дома, оставляя Синченя в растерянности и мыслях.

***

Следующие месяцы никто не вспоминал о том разговоре. Вернее, не упоминал его. Словно его не было. Но как прежде уже не было ничего. Сюэ Ян стал чаще ловить на себе взгляды Слепышки. Слишком часто, чтобы не заподозрить ее во лжи. — Ты видишь, — не вопрос, а констатация факта, который невозможно опровергнуть. — Почему не открылась даочжану? — почему врала людям было ясно. Они оба были детьми улиц. И знали их реалии. Девочки с недугами вызывали жалость чаще, чем все остальные босяки. Слепышка молчала, но сжатые кулаки показывали, что ей не нравится эта тема. Но собственная ложь уже у нее самой в горле сидела, и она на самом деле была рада, что хоть кто-то теперь знает о ее тайне. — Он скажет другим. А я слишком часто пользовалась этим, чтобы меня не возненавидели, — выдавила наконец она. А Сюэ Ян молча ее обнял. Сам не понял почему, но потом понял зачем. Если бы его ложь раскрылась, ему тоже были бы нужны объятия. Слишком страшно открывать свои тайны. Даже если это необходимо. Причину он придумал себе на ходу так, чтобы оправдать себя. Просто если он поддержит ее сейчас, она поддержит его, если, — не если, когда, — он признается Синченю, что он врал ему и был все это время тем самым юношей. — Тогда и я ему ничего не расскажу. В глубине души он признавал, что она его семья наравне с даочжаном. Благодаря даочжану. Но рассудок не хотел принимать никого, кроме мужчины, приносящему ему конфеты и гладящего его вечерами по волосам. Кроме того, от чьего вида внутри разливалось тепло, даже жар, которого он не чувствовал никогда в своей жизни.

***

Теперь Синчень больше не рассказывал по вечерам историй. Но гладил две головы у себя на коленях. В такие моменты его друг был как на иголках. Но не делал ничего. Ведь тогда можно было потерять эти нежные прикосновения, которые выделялись им только по вечерам. Даочжан теперь не давал себя касаться в другие моменты. Пока Сюэ не проснулся от собственного крика, сжимающего горло спазмом. Тогда Синчень, проснувшись, обнял его и прижал его голову к своему плечу. Они сидели на кровати, слыша громкий стук сердца юноши, шумное дыхание ртом и слезы, впитывающиеся в одежду Синченя. — Пожалуйста, не уходи… Не бросай, не вини! — прерывисто, сквозь болезненный ком в горле шептал Ян и крепко цеплялся в ткань на даочжане. — Я снова сорвусь, ты тогда меня точно возненавидишь… — сбивчивые слова были совершенно не понятны Сяо, но он гладил чужую голову, ощущая, что так правильно. — Я не ухожу. Не бросаю. Не виню. Мне не за что тебя винить, и ненавидеть тебя мне не за что. Как ты должен сорваться? — растерянно говорил Синчень, глядя чужую голову, спину, лишь бы друг успокоился. Хоть он отстранился от обоих, но все еще дорожил и А-Цин, и другом. — Ты отдалился… — прошептал Ян и закрыл глаза, вжимаясь всем телом в даочжана и роняя его на постель. Они были похожи на братьев, младшему из которых приснился кошмар. Почти так и было. За исключением одного. Младший до одури любил старшего. — Ты готовишься уйти, я знаю. Ты хочешь отучить нас от себя и уйти. Но ты не имеешь права этого делать! — Сюэ закричал под конец, словно это что-то могло изменить, словно если сказать это шепотом — даочжан испарится. Юноша поспешно сел на кровати и снял полуперчатку с руки, хватаясь руками за чужое лицо так, чтобы было ясно, что это он, никто иной. — Не забывай обо мне, даочжан! — тем же тоном и голосом, как тогда, сказал Сюэ Ян, смотря безумно в лицо лежащему. Но потом в ужасе прильнул к чужой груди, боясь увидеть реакцию того, из-за кого сердце колотилось как безумное. Оно и было безумным, ведь принадлежало безумцу. Который отдал его этому светлому существу в белых одеждах, спустившемуся с горы, как с небес. — Не забывай даочжан. Не отпускай, я ведь люблю тебя… — выдохнул он еле слышно, но Синчень услышал. Сюэ Ян затих, как зверь перед охотником. Руки были снова на чужой одежде, крепко сжимая ткань. Последний раз ему было так страшно тогда, после проезда повозки по его руке, когда пытался выжить будучи бесполезен на работах и беспомощен при убийствах или кражах. Тогда это ранение было для него смертью, потому что было невозможно добыть пропитание. И клан Чан видел его каждый день. Многие видели как глава проехался по его руке. Но не помогли. Даже не осудили. Поэтому Сюэ Ян не считал, что смерть этих напыщенных индюков была слишком высокой платой за его мизинец. Синчень молчал. Его руки все еще были на чужой спине, и мужчина сдвинул одну на чужую левую ладонь. Словно хотел убедится, что ему не показалось. Что это и правда тот самый юноша. Сюэ Ян начал мелко дрожать, не имея на свой вопрос ответа. Бурлящие эмоции только сильнее разрывали его в этом тянущем молчании, в этой неизвестности… — Не молчи! — прокричал Сюэ, не в силах больше терпеть, плечи трясло, а после, внезапно он оказался на спине, его страх тонул в чем-то теплом, приятном, что проникало в него извне, через ладонь у него под пупком. Там, где находилось золотое ядро. Ци, подумал юноша, смотря затравленным зверем на даочжана, нависающего над ним. Но постепенно страх уходил, и когда липкое чувство пропало совсем, на рот Яна опустились пальцы, прошедшиеся по щеке, а после губы, которые его обожгли. Теплые, мягкие, но настойчивые. Синчень не сдерживал напора и требовательно ласкал юношу, а тот глупо отвечал, начиная подрагивать, совсем не умея целоваться, хоть и бывал много раз в борделях и даже по назначению. Но он никогда не целовал никого и не позволял целовать себя, потому что поцелуи были тем, что должно быть только между родными людьми в его понимании. Слепышку можно было целовать в лоб. Он делал так один раз. Ян ее стал опекать понемногу. Но сейчас это был не поцелуй в лоб, это было больше, чем простое касание губами кожи. Сюэ начал вырываться. Ему не нужно было приручение зверя. Он хотел ответной любви! И этот поцелуй хоть и был самой сладкой вещью в его жизни, являлся при этом и чем-то с неясными мотивами, и это не устраивало последователя Тёмного Пути. Но даочжан оказался не так прост и укусил его губу, придавливая за плечо к кровати и не отпуская его. И так до тех пор, пока юноша не стал податлив. Синчень не заметил слез на глазах лишённого первого поцелуя юноши.