Ультрамариновые слёзы

День 4. Я не ел. Не ел с визита Ооно-сана. Мне никто не нужен. Болело внутри. Помню, однажды раскрыл глаза, а из рук вновь торчат трубки. Горничная сказала, что мне надо было питаться, а я не ел. Поэтому мне ввели необходимые вещества. Решил писать сюда. Не мог подняться. Не верю в эти листы. Они испускают запах Ооно-сана. Не верю. Что же такое верить? Хах, надо же. Она собрала все листочки со стихами. Дышу. Воздух стал приятнее. Доносится из открытого окна. Горничная постоянно закрывает. А я прошу открыть. Пишу. Что же, пишу мало. Но, ощущение, будто бы меня кто-то слушает… Интересно, а Юна бы, слушала? Юна. Почему я дал такое имя. Но ведь, не раздумывая, сказал. Не важно… Однако. Нет. Нельзя мне вспоминать. Вечером пришла Ори. Я молчал. Она добрая. Наивная. Принесла, представь себе, груши. Те же душистые. Она сидела у меня в коленях. Я обнял руками грушу. Такая влажная. Вспомнил вновь о Юне, да, когда впервые увидел ее. Когда она прижалась ко мне. Ее кожа была будто бы фруктом. Мертвенным фруктом. Нельзя произносить конечно, но. Нет, слишком многое мне неведомо. Я устами обнял грушу, зубы прокусили тонкую кожицу. Сок разлился по небу. Не хочу забывать. На меня Ори смотрела с улыбкой. Почему-то даже приятно стало. Но потом как ушла, я понял: она ведь тоже знала, что от чего мне будет лучше. Не от простой случайности она принесла мне груши. Случайность... Неужели она решает то, как я думаю. День 5. Дневник все еще кажется чем-то инородным, грубое слово, чужим. Хах, иронично думать о нем, как о человеке. Я ли думаю о дневнике, как о человеке. Или наоборот. Нет, наоборот нельзя, ведь люди это… Не хочу пятнать человека снами. Снами ли. От сна можно оправиться. Ведь он - не игра случайности разума. Видения. Они не случайны. Ведь я видел, как умирали. Нет, нельзя вспоминать. Разума? Я посмотрел на отражение в воде на блюдце. Эти белые волосы. Ультрамариновые роговицы. Каков мой мозг. А разум. Быть может я его лишаюсь. Ведь столько боли. “Прими боль на себя и не дай страдать ближним…” Так должно быть. День 7. Проснулся приятнее обычного. Приятнее - я видел только двоих. Не буду писать об этом, тогда же решил. Хах, чувствую себя лучше от того, что видел меньше трупов. Это до страха малодушно. Я встал. Сидел на балконе. Утро тут прекрасное. Холодный ветер вновь обдувал. Только одеялом и прикрыл шею. Мое лицо не грубое. Я чувствовал. Там внизу белели луга. Такие широкие. Давно такого не было. Я себя чувствовал так, свободно... Ветер наполнял меня. Развевал волосы. Хотелось встать! А еще, совсем забыл написать, я заметил, почти что когда собирался обратиться к дневнику, Айзена. Он переменился. Надо будет спросить у Ори. Я с ним давно не говорил. Думаю, меня ненавидит. Пошел ради меня на предательство. Там бы усыпили. Но постой, разве усыпили бы, ведь я не видел своей смерти. Неужели все это было напрасно..? Страх пробежался по коже. Не по себе мне стало. Я не скажу ему. А что если эти видения и взаправду - лишь сон? Если так, то это может означать, что тогда, при побеге, я мог убить, кого угодно... Завтра. Завтра допишу. Надо поспать. День 8. Утром. Лежал, вдавливал себя в кровать. Думал. Снова отгонял мысли о смертях. И о Юне. Хах, была ли она. Дал ли я имя, чужое имя, сну? Что могу вспомнить? Все, до того, как я лишился ног - монотонный шум воды. Живительный для других, но пустой для меня. В воду порой бросают камни, появляются эмоции. Но ведь потом волны исчезают. Нравились ли они мне? Наблюдал за тем как темные пылинки парят на свету. Что если я среди них? Я любил одну девушку, но напрасно. Убеждал себя, что все изменится. Оно изменилось. Эмоции меня развлекали. А потом я должен был расплатиться за “удовольствие”. Вечером. Пришел Айзен. Я сидел спиной к двери. Не сожалею. Он был странен, переменился, кажется. Хоть в чем-то был я прав. Сказал, что принес груш. Мы оба понимали - это лишь предлог. Старался думать, как раньше. Не знаю, что он видел на моем лице. Но одно затронуло мой слух. - Юки, мы скоро, через 5 дней, уйдем на темную стороны планеты. Там же везде лед. Остановимся перед ним на пару часов. Говорят, что картина будет особенной… А еще. Мы направляемся к S-090703. Помню, я тогда повернулся, не знаю, как на него посмотрел, но он продолжил в прежнем тоне. Раньше бы я удивился, принялся воображать эти стены льда и снега. А сейчас... - Может быть найдем там ответы на твои вопросы. Его лицо искривилось. Развернулся, ушел. Я не поверил его словам. Ведь раньше в них было столько энергии. Неужели к этому привел его я…? Ответы на вопросы? Вопросы вновь пропали. Суждения больше пугают. Одно мне все повторяет: “Перерезать горло”. Но я боюсь боли, крови. Чужой, не своей. Ведь мне нужно принять боль на себя, а другие не должны страдать. Благая цель. Я улыбнулся. День 9. Кажется прошло девять дней с побега. На девятый день уже не кажутся чужими ни стены, ни вид за окном. Вот только вкус груш продолжает приносить удовольствие. Каждый раз я волнуюсь. Боюсь, что не почувствую сока или его не будет. Ночью видел много смертей. Я подумал: что если, будь смерти все реальными, считать это даром. Но что-то внутри мне тотчас отозвалось: проклятие. Верно. Я посмотрел на себя в зеркале. Под глазами были темные круги. Хотя я сплю достаточно. Доносились слова двадцатой, о том, кажется, что моему организму плохо. Не особо слушал. Думал я всегда, внутри человек важнее. Взглянул как на убийцу. Что ощущает убийца? Воин, фанатик, раб случая. Но не почувствовал ничего. Я не почувствовал ни сожаления, ни презрения, ничего. Во что я превращаюсь… я не ощущаю ценности жизни. Чужих жизней. И своей. Что было бы, если бы я умер на стене. Айзен бы остался дома. Ори тоже. Ничего бы не изменилось. Я бы не увидел ее. Фантом. Она была красива. Красива, тем, что скрывалось за глазами. Что-то, что я боюсь выразить. Боюсь разбить чувство, такое хрупкое, неописуемое. Оставить как есть… Я боюсь утратить и ее. - Ори, - произнес несколько серьезным голосом Айзен, сорвав травинку, - может быть его оставить? - А? Кого? - ответила легким голосом Ори, лежа на траве под размашистой тенью зеленой груши. - Я о Юки. Девушка поднялась. Взгляд затвердел. - Как, бросить. - Оставить его. Юки плохо. Я заходил к нему вчера… - Как? Почему ты меня не позвал. - Ты сама у него давно не была. У него так серо. Мешки чертовы под глазами… - О чем вы говорили? - Я не уверен, что он вообще меня слушал. Я лишь сказал, что скоро мы уйдем под лед, да и груш принес. - Нельзя, Айзен, нельзя нам оставлять нашего друга. - Друга?! Который даже не поблагодарил нас за то, во что мы ввязались?! Ори отвернулась. Ветер грубо развевал ее волосы. - Ты жалеешь о том, что случилось? Айзен молчал. Брови его нашли на глаза, оставив взгляд в тени. - Фуридама-сан! Фуридама-сан! По залитой искусственным солнцем траве бежал на холм Сайко. Ори и Айзен быстро, будто надев маски, улыбнулись - Фуридама-сан! А расскажите еще что-нибудь о верхнем мире! - переводя сбившееся дыхание повторял мальчик. Ори привстала. Потянулась к нему. Сайко кинулся на траву близ полусидящей девушки. Она запустила свои красивые пальцы в светлые волосы Сайко. Он уже привычно положил свою головку ей на плечо. - Сайко-сан, а тебе угодить становиться все труднее и труднее, - искренне улыбнувшись, заметил Айзен, - так уж и быть, слушай. - Там Сайко, брат а-двадцатой. Взгляни, Нацуки, он так к ним привязался, - мягко произнесла Оикоко, шедшая подле Мэйуми-сама по одной из аллей среди хлопковых лугов. - А? Что ты сказала? - растерянно переспросила девушка, выдернутая из собственных размышлений. - Да смотри же! - крикнула розоволосая девушка, взяв руку спутницы и указав на пару и светящегося от радости мальчика. - А, Айзен… Да не плохо. - Вы знакомы? - Нет, нет, что ты. - Постой, кажется мне, что ты чего-то недоговариваешь. - Оставь глупости, Оикоко. Мне не до них. Скоро погружение. Я озабочена другими делами. Две девушки понурив голову пошли далее. Оикоко внутренне начала себя корить за то, что вновь отдалась эмоциям. Взглянула на подругу, что, строго смотря под ноги, не обращала внимания ни на нее, ни на слуг в лугах, ни на природу вокруг. “Быть может, однажды можно будет услышать интересную историю из этого момента жизни,” - в последний раз подумав о тех троих, рассудила Оикоко. День 11. Похолодало. Пишу мало разборчиво, сам не прочту. Да и никто больше не захочет. Я видел много смертей. Лица хотел забыть. И забыл. Там, среди белой пелены смотрел на несуществующие трупы, не замечая людей. Меня брали за руку, твердили что-то. Но я не видел и не слышал их. Там был грохот. Стоны. Ни единой слезы. Трупы не плачут. На меня выливалось столько красной, чужой крови, что глазам трудно было открываться, раздирая алую пленку. В момент просветления. Я подумал о ней. О девушке. О горле. Перерезанном горле. Вырезанной трахее. Мог бы я такое сделать? Теперь не сомневаюсь. Хватаюсь за свою шею. Взял стихи со стола. Через них на меня взглянул лиричный Юки Акайо. Кольнул, а я ничего и не почувствовал. Судорожно начал вспоминать боль, чтоб вызвать эмоции. Доказать себе, что я жив. “А к чему?” Вспоминал о Юне. Имя, будто бы человеческое. Мне стыдно произносить. Она бы не обратила на меня больше внимания. Она, просто сон, даже не мечта. А когда я в последний раз мечтал. Слово красивое, но опустевшее. Ее цветы… Увидеть бы их еще раз… День 12. Стоял перед зеркалом. Не нашел прежнего Юки. А что от него осталось? Органы облачены в ультрамариновую кровь. Выцветающее под бинтами тело. Синие глаза. Истлевшие волосы. Я думаю о внешнем. А внутри. Юки остался в стихах. Прав был он, в никчемных стихах. Нет больше разочарования, нет больше ненависти. Чист ли я? Вакуум. Вспомнил. Я вспомнил нечто очень важное. Она в тот день сказала: “Ты станешь причиной сотен тысяч смертей”. Что это изменило? Я не способен. Я спокоен. Все струны расстроены. Они не могут лопнуть и рассечь чувствительную кожу. Что если та девушка хотела меня убить, чтобы я не пережил все это??? Я падаю. Плачу. На страницах синие разводы от слез и чернил. Эмоции. Рад. Они меня добивают… Склеивают отсколки. Я больше ни на что не способен. Вечер. Должен увидеть сон. Один, но должен. Мне осталось проверить лишь одно. Завтра выйду отсюда. Вечером. Проверить. Две девушки сидели в креслах близ тлеющего искусственного света, истощающего последние волны тепла. - Ты знаешь много историй из жизни. Мне нравится это в тебе, Оикоко. Можешь рассказать пожалуйста еще одну? - Уже поздно, госпожа. - Сколько раз я просила тебя так не называть меня? - изогнув уста в тончайшей улыбке, произнесла Нацуки, ровно сидящая под одеялом. - Прости… Ладно. - Почему ты мне кажешься порой всеведующей..? - мягким голосом произнесла Нацуки. - Не знаю, - улыбнувшись ответила Оикоко. Эту историю я услышала в полисах Теплых краев. В одном из городов, на севере, жила одна девушка, имя ее затерялось, сейчас уже бессмысленно вспоминать. Ведь, что значит имя? Просто набор звуков для того, чтобы человек откликался. Все ее детство прошло в этажах, высоких, как облака, и светлых, как молоко. Однако она видела людей, видела их жизни. Они суетились вокруг нее, метались далеко внизу. Она долго наблюдала со стороны и вскоре приняла решение, что именно она должна взять на себя одно бремя: сделать жизни людей счастливыми. - А как она вырвалась, Оикоко, из небоскребов? - мысленно стоя рядом с девушкой из рассказа и смотря на ее размытое в воображении лицо, произнесла Нацуки. - Один человек, то ли специально, то ли волею судьбы, разрезал ее кокон, высвободил. Она сразу же принялась помогать людям, искренне и бескорыстно. Но ее никто не принял. Люди не хотели становиться счастливыми, понимаешь, как глупость. Тогда она начала искать причину. Девушка странствовала по многим полисам, наблюдала, терпела ту несправедливость, которая была в каждом обществе, в каждом человеке и в каждой жизни. Вскоре она поняла, что ее никто не примет, и ей необходимо действовать решительнее. Девушка заметила, что часто человек ждет от судьбы знака, перемены. Но чтобы стать той силой, которая посылает такие символы, ей нужно было принести жертву. - Она знала о том, как выглядела ее жертва? Розововолосая девушка, окутанная тенями развевающихся занавесок на окне, безмолвно кивнула головой. Нацуки-сан, сильнее завернувшись в одеяло, сказала: - Эта история ужасна. Жестока. Не продолжай. Девушка положила свою голову на кисть. - Ты и вправду так думаешь? Отчего же? - Ей пришлось выбирать… - А разве человек способен выбирать между возможностью сделать другого счастливым или попросту уйти? Они замолчали. Задумчивый взгляд Оикоко старался проникнуть в слова Нацуки. Скоро раздался сонный голос: - Тебя мучают мысли? Кажется, тебе не спится. - А? Не обращай внимания. Я еще успею. - Оикоко, не беспокойся, она стала счастливой. - Кто? - Та девушка, из твоей истории. - Почему ты так думаешь? - Уверена, она вскоре поняла, что ее стремление - бесцельный бег... - Бесцельный? Растрепанные волосы девушки вспорхнули из-под одеяла. - Не напитывайся моей серьезностью… Такое очень сложно потом содрать с себя. На гравий аллеи исходящей от особняка выехала коляска с беловолосым юношей. Позади себя он оставил незапертую дверь. В остывающем холле осталась стоять ваза со свежими фруктами. Подводный город осуществлял последнее поднятие на поверхность. Шлюзы только начинали открываться. Через врата в стеклянном куполе просачивались редкие льды ночной земли и тут же мелкими каплями падали на потускневшие вечерные белые луга. Всей грудью облаченной только в легкую накидку юноша вобрал острую прохладу. Его руки, перебирающие железо колес, начали, медленно бледнея, остывать. Внезапно до него донесся голос: - У вас все хорошо? Юки взглянул в сторону. Подле живой ограды стояла высокая девушка в черном платье и с приятного оттенка розового волосами. Уста юноши раскрылись. Странный взгляд ультрамариновых роговиц уперся в фигуру девушки. - Вы красивы. Струя пара вышла изо рта. Голова перевалилась на другой бок. Руки продолжили вращать оводы колес. На мгновение блеснувшее направилось вместе с девушкой вслед за коляской. Она шла за ним, почти беззвучно. Легкие капли тающего холода начали сменяться на колкие кусочки льда и снега. - Мне тяжело говорить, Девушка легкими шагами нагнала Юки, поравнявшись с ним. - Но молчать, еще больнее. Она взглянула на него. Подняла взгляд. - Знаете, а остальные были правы, я обессилел… Они шли медленно вдоль белых клубов хлопка. Приближалось дерево. Его темно-зеленые листья уже укрылись под белой простыней, а невысокий холм еще покрывался пеплом вечно темного неба. - Под маской и вправду ничего не оказалось… Я просил перемен, я думал что они заставят меня жить, но я вновь оказался в стороне… Всю дорогу до дерева юноша тихо говорил, говорил, не понимая цели, не понимая, для кого он произносил, не поднимая глаз на девушку. Он просто произносил обрывки мыслей. Но скоро его глаза дошли до корней дерева. Юки развернулся, поднял голову. На него падали хлопья снега. Закрыл глаза. Уста начали жадно ловить невиданные ранее частички неба. - И с тех пор, с того мгновения, когда я нашел те белые кусочки, которые вторгались в ее душу, я сам начал жить благодарями им. Таблетки переродились событиями, красивыми оболочками. Я хотел прочувствовать безумие, которые бы открыло новый взгляд на старый мир, на мой тесный мир. Однако лекарство брало свое. Его руки взяли с колен короткий, блестящий предмет. Пальцы дрогнули от холода, вонзившегося при касании. - Я стал умирать в душе. Вставшая за его спиной девушка вознесла над его шеей металлическое лезвие, согретое ее руками и жаждущее большего жара. - Ах, смешно, до чего глупо вышло, что она ошиблась: я не стану причиной сотен тысяч смертей… Узкая улыбка раздвинула огрубевшие черты лица юноши. Резким движением Юки поднес лезвие ножа к горлу. Кисти затряслись. Фигура девушки плавным движением склонилась к белым волосам юноши. Шепот наполнил слух: - Я люблю правду в жизни. Не хочу, чтобы ты умирал в неведении: она не могла и полюбить тебя. - Что? - глаза Юки мгновенно раскрылись. - Именно я хотела предотвратить страдания других. А ты верно подметил: твои мучения тоже. Лезвие ножа ярко блеснуло в тусклом свете. - ЮКИ-САН?! - раздался внезапно высокий голос взбежавшего на холм мальчика. Глаза Акайо и Оикоко резко взглянули на брата горничной. - Это вы Юки Акайо?! Скорее! Ваш друг, Айзен. Он стреляется с Сэдео-сама!