Судьбоносные встречи

— Казуха, ты снова пропустил учения. — Я уже года как три самурай, мне ни к чему. — Ты часть подразделения и личного отряда госпожи Сангономии. На предпоследнем слове Горо Казуха закатывает глаза и пододвигается на ящике поближе к командиру, а затем и вовсе кладет руку тому на голову между пушистых ушек. — Ты… — Горо не успевает возмутиться и чувствует, что его начали поглаживать ладонью. — Не думай, что это сработает. — Всегда срабатывает, — Казуха отвечает беззаботно и зевает. — Ты невыносимый. — Я по крайней мере предан только себе и… — Казуха хочет сказать «Яширо», но вспоминает о роковом дне, потом хочет сказать «тебе», но давится неуверенностью, — не важно. Я хотя бы приношу пользу. — Ты спишь чаще. — Не мельтешить перед глазами — тоже полезно. — Казуха ухмыляется, когда чувствует, что об его ладонь начинают ненавязчиво тереться. — Говорил же «всегда срабатывает». Горо шипит и напрягается под тяжестью чужой ладони: и отстраниться не хочет, и подтверждать чужие заявления. Он фыркает и продолжает чуть спокойнее: — Завтра утром отведешь наряд в селение и проследишь, чтобы не разбойничали. Казуха недовольно морщится и нехотя кивает. Горо хватает его за щеку и едва ли рассерженно теребит. — И чтобы никаких отлыниваний, иначе пожалуюсь. — А без мамочки дела улаживать не умеешь, да? — Казуха даже не упоминает Кокоми-саму, но Горо взрывается моментально. Слабая точка у него самая что ни на есть очевидная, но тыкать в нее носом генерала Казухе явно не стоило. Он терпеливо принимает и подзатыльник и чужие пальцы у себя на щеках, давящие на боковые кости ротовой полости. Он, наверное, не возмутился бы, даже плюнь Горо ему в рот, ибо заслужил. Давить на слабости низко, совсем не по-самурайски. Казуха лишь кряхтит и смотрит на чужое лицо немного жалобно, не сопротивляется. Горо быстро остывает и ослабляет хватку, но менее грозным не становится. — Прости. — Отработаешь. — Угу. Горо уходит из хижины и Казуха остается в ней совсем один, лишь зарядивший дождь сопровождает его нелегкие думы. На сердце становится как-то совсем паршиво. Казуха любит пререкаться, любит передразнивать, любит провоцировать. Но он ненавидит обижать и ранить. Казуха выходит из хижины с опозданием в полминуты-минуту и нагоняет генерала где-то около лазарета. Тот уже полностью переключился на работу и разведывает информацию у вернувшихся со смены дежурных. Казуха думает развернуться и уйти, чтобы снова никого не раздражать присутствием. Право, кому он сейчас здесь нужен со своими извинениями? Идет война, у всех много работы, а он даже не является на тренировки. Казуха неожиданно осознает, что ведет себя в корне неправильно. Не поддерживает боевого духа, не стремится всех объединить и даже в мелочах лажает. Он разворачивается и быстрым шагом топает обратно. Дождик медленно перерастает в ливень, его волосы обмокают и непрезентабельно виснут на лице. Казуха доходит до двери хижины и чихает. Архонты его знают, когда Горо в следующий раз к нему лично явится, чтобы поговорить о насущном. После сегодняшнего-то. Казуха обнимает себя за плечи и старается не думать о плохом. Снаружи гремит гроза и передвижения союзников становятся мало различимыми среди шелеста мокрой листвы и грома. Поэтому уже потихоньку засыпающий, сидя, Казуха дергается, когда дверь к нему очень неаккуратно распахивают. Горо входит внутрь такой же мокрый, как и сам Казуха, правда еще мокрее: вода с него льется ручьем, собираясь на кончике хвоста. Казуха вмиг делает лицо посерьезней, но не успевает ничего спросить, как Горо оправдывается: — К тебе ближе было, ко мне идти еще. Неважно. А ты чего поплыл? — это он так характеризует понурое выражение чужого лица. Видимо подумал, что Казуха плакал или только собирается. — Прости. Горо сначала хмурится, ничего не понимая, а потом расслабленно кивает. — Да забей. Я спать у тебя буду, если ты не против. — У меня только один футон. — Это проблема? Еще какая, хочет сказать Казуха, привыкший смаковать каждую минуту сна и располагаться в максимально доступном удобстве. Но если это Горо… Можно и согласиться на лишения. — И одеяло тоже одно. — Меня не смущает. — Ты просто хочешь спать со мной, признай, — Казуха мастерски притворяется самоуверенным. А Горо смущенно отводит взгляд и мыском ноги елозит по полу. — Что, правда? — Боже я так обожаю тебя, но порой так ненавижу. — Это называется «влюблен», — Казуха умничает, но потом осознает что именно расшифровал в чужих посылах. Не то, чтобы их чувства были чем-то взаимно табуированным, но вот так вслух обличать их кажется чем-то слишком интимным. — Как хочешь, подвинься, — Горо отвоевывает себе место на футоне и подкладывает под голову ладонь. Благо, он уже отряхнулся от воды, пачкая дождевыми каплями все стены. Несносный ребенок. Казуха вскоре ложится рядом и закрывает глаза почти сразу же, чтобы не прятать взгляд от внимательного и настырного в некоторых вопросах Горо. Им обоим так будет комфортнее, а еще это убережет их от нелепых и безрассудных поступков. Хотя спать, едва ли не обнимаясь, на самом деле тоже не проявление рассудительности. Они больше не заговаривают, только потихоньку греются друг об друга ногами и носами. Горо замечает, что Казуха очень тихо дышит, и списывает это на его же нежелание отвлекаться на посторонние звуки. А потом посреди ночи все же закидывает на него руку и ногу, якобы опять же чтобы не замерзнуть. Или чтобы не замерз сам Казуха. И пусть последний утром будет ворчать, что у него все тело болит, главное его не отпускать. А то еще надумает себе чего, а потом будет ныкаться по всем углам, считая себя последним негодяем. Знаем, проходили. — Горо, мне нечем дышать. — Попробуй убрать голову с моей груди, может сработает. Да, пререкаться в этом доме любят однозначно все.