Судьбоносные встречи

Дилюк потирает шею и откладывает в сторону очередной отчет. Дела в его таверне идут в гору, правда с количеством клиентов приумножается и число обязанностей: разгребать документы по поставкам на винокурню можно сутками: одни подпиши, другие проверь и подпиши, — словом рутинной работы хоть отбавляй. А от нее плавятся мозги, между прочим, да так, что к концу рабочего дня ты на расстоянии вытянутой руки не можешь ни на чем сфокусироваться. Дилюк вздыхает и встает из-за стола: хватит с него на сегодня, уработался. Прибрав за собой рабочее место, он смотрит на часы: время закрывать заведение. Сегодня он обещал отпустить бармена пораньше, а потому негоже ему зацикливаться на ненавистной волоките. Минуя два лестничных пролета, Дилюк спускается на первый этаж, где перед ним предстает следующая картина: Чарльз, уже собравший вещи и, кажется, порядком за сегодня натерпевшийся, изо всех сил пытается разбудить развалившегося за барной стойкой… Кэйю. В остальном же зале не видно ни души: столики уже прибраны, пол подметает услужливая Кэтрин, и, если бы не ворчливый голос уставшего Чарльза, таверна могла бы показаться абсолютно вымершей: такой уж контраст с ее будничным празднеством. Дилюк раздраженно цыкает и, втянув в себя побольше воздуха, идет к бару. — Господин Дилюк! — Чарльз облегченно здоровается, когда хозяин таверны останавливается подле него. — Тут у нас проблемка одна-с, а я тороплюсь. Очень тороплюсь! Во имя Архонтов, простите… — Я понял, — Дилюк перебивает его и хлопает по плечу, кивая в сторону выхода. — Разберусь, — он брезгливо корчится, глядя на продолжающего самозабвенно дрыхнуть братца. Бармен еще раз благодарит его, кланяется, впопыхах надевая пальто, и вскоре прощается: слышно, как тяжело бухает деревянная дверь заведения. В таверне становится еще тише: лишь эхом отдается звон посуды, что Кэтрин продолжает разбирать и раскладывать по полкам, приговаривая злостное «ну и свиньи». Дилюк думает, что этот вечер мог бы стать для него одним из тех замечательных вечеров, что нормальные люди привыкли проводить за кружечкой хорошего винца и меланхоличными поглядываниями на окна. Однако, у судьбы на сегодня оказались совершенно иные планы: с предпочтениями Дилюка она же даже не думала считаться. — Отстань, — Кэйа бурчит, пока Дилюк смакует горечь негодования, и прикрывает голову руками, будто защищается. «Выглядит жалко» Дилюк пытается сообразить, как поступить будет выгоднее и приятнее: вытолкать Кэйю на улицу или вытолкать на улицу Кэйю, — однако, посчитав, что сегодня никто не достоин большего внимания, чем недопитое вино из одуванчиков, скромно покоящееся в тумбе, он чертыхается и уходит, бросая Кэтрин удрученное: «Оставь этого, утром сам уйдет». Стоит отметить, что в принятии сего решения весомую роль сыграла погода: за окном весь день моросит. И как бы ни был суров и бескомпромиссен Дилюк, зачатки сочувствия в его сердце не выцвели даже после стольких лет «вражды». Даже по отношению к Кэйе, которого разбудить и поднять на ноги — уже задача невыполнимая. Дилюк возвращается в свой кабинет и занимает себя прокрастинацией: иногда очень полезно вальяжно посидеть в кресле, подумать о своем, посмотреть в одну точку. Он слышит приглушенное копошение на нижних этажах и благодарит Кэтрин за то, что та не задает лишних вопросов. Вино приятно плещется на дне бокала, когда Дилюк отпивает, а ночь, густая и озяблая, шепчет ветром в маленькие щелки окошка. Становится прохладно. Где-то внизу снова бухает входная дверь таверны, но теперь — в последний раз. Кэтрин, только-только освободившаяся от работы, наверняка ворчит и спешно поправляет волосы, укутанные в расписной платок, а Кэйа внизу точно неприятно морщится и прячется от мороза в своей огромной и до идиотизма пышной одежде. Дилюк горько хмыкает и перемещается на кровать. Пожалуй, это самый верный способ согреться. Он почти не раздевается, только снимает сапоги и ложится на заправленную постель. Отголоски совести неприятно напоминают ему, каково это проводить целую ночь в сидячем положении, опустив голову на локти. А это очень неприятно: на утро ломит все тело, ломит даже там, где казалось бы, и костей-то нет. Дилюк отмахивается от подобных мыслей и отворачивается к стене. В этот момент где-то за окном сверкает, а затем и кричит на весь Мондштадт молния. «Интересно, Кэтрин закрыла все окна внизу?» Кэтрин обычно очень внимательна, по три раза все перепроверяет, поэтому Дилюк ей и доверяет, собственно. Но сегодня вечер какой-то особенный, так и приходят на ум картинки с мокрыми столами таверны, на которых, развалившись, будто на курорте, спит и хмурится во сне Кэйа. Замерзая и заболевая. «Почему он вообще пришел? Сегодня же не выходной. Хотя, мне-то откуда знать». Дилюк тяжело вздыхает и все-таки встает, чтобы прикрыть шторой поблескивающее грозой окно. Не любит он гром и молнию, с детства причем. И Кэйа, если вспомнить, тоже. «К черту». Дилюк обувается и раздраженно спускается на первый этаж, как можно громче стуча по лестнице сапогами. Внизу, кстати, оказывается чуть прохладней несмотря на то, что, как и ожидалось, абсолютно все окна закрыты. Кэйа посапывает за стойкой едва ли недовольно: неудобство положения выдает только подкосившийся и уже готовый рухнуть на пол стул. Дилюк чертыхается и делает себе пометку запросить с братца средств на починку своей собственности. Он теребит Кэйю за плечо, а когда тот никак на это не реагирует, просто разворачивает его корпус на себя и вогружает его себе на спину. «Лишь бы лестница не рухнула». Лестница на мысли хозяина, кажется, потеет, но когда тот ступает по ней, таща на себе живой груз, даже не скрипит. «Чудеса» Второй этаж встречает обоих мужчин ярким светом коридорной лампы. Кэйа незаметно для Дилюка щурится, но когда они входят в кабинет последнего, снова расслабляется и ойкает, когда его кидают на диван. Дилюк зажигает пару свечей у себя на столе, чтобы не включать основное освещение, и принимается разгребать одежду в шкафу. Найдя несколько теплых шуб, явно давным-давно забытых и оставленных на случай глобальных заморозков, кидает их в другой стороне комнаты одна на другую, таким образом мастеря себе спальное место. Кэйа, невольно присвоивший себе на ночь его собственную постель, очень неудачно хихикает, и Дилюк думает, что надо было именно братца кинуть спать на полу, а то уж слишком много чести. Он тушит свечи, ложится и на удивление достаточно быстро засыпает. Ночью, хвала всем Архонтам, не происходит ничего необычного: лунатить Кэйа перестал уже лет в десять. Единственное, на улице еще долго покрикивает молния, но даже ей не удается испортить Дилюку и так не самый спокойный сон. Утром же Кэйа просыпается в комнате совершенно один и не сразу понимает, что к чему. Разобраться во всем ему значительно помогает оставленная братом на столе записка. Он читает ее, еле распознавая на пергаменте буквы, и в конце концов грустно посмеивается. «…и если ты еще раз заставишь меня так по тебе печься, я пристрелю тебя. Ружье, кстати, висит напротив». Кэйа смотрит на ружье, которое и правда висит напротив, и надеется, что у Дилюка хотя бы нет патронов. А на всякий случай даже проверяет.