Секрет

Эдик за пару месяцев на шоу узнал Фиму довольно неплохо, и это было не так уж трудно в силу открытости характера крашеного. Канарян, пожалуй, видел весь спектр его эмоций, начиная ревностью и капризностью в отношениях и заканчивая вдумчивостью, серьезностью в работе. Наверное, он даже мог назвать его другом. По крайней мере, Ефим обращался к нему так едва ли не с первого дня на проекте, ничуть не стесняясь недоуменного взгляда “друга” исподлобья. Ефим был одним из тех немногих людей, что могли развеселить Эда почти до истерики. Внутренней, конечно. Плюс парень старался не дотрагиваться до него без особой надобности - Эдик этого очень не любил, поскольку на самом деле был к прикосновениям очень чувствителен, что бы там ни говорила Юля. Вот и женщины от Фимы без ума. Они шушукаются с ним беспрестанно, хихикают над его мимикой и манерностью. Потому Витя брезгливо зовет его бабой, упорно приписывая ему "женские" замашки. Эдик на это только пожимал плечами и сменял тему, если его вообще могло когда-то угораздить пообщаться с Витей. Пол человека - это последнее, на чем он фокусировался. Эд считал, что знает Кравченко как облупленного - ну чего еще можно ожидать от поверхностного, шумного ребенка, мгновенно впадающего в депрессию, если на его кривляния не обращать внимания? Наверное, ничего сверхъестественного. И Эдуард вряд ли поменял бы свое мнение, если б не злополучная незапертая дверь туалетной кабинки. Фима никогда не пользовался писсуаром - Эдика это не ебло особо, ну нравится человеку уединение в этом плане, и хуй с ним. Он даже не успел заметить ничего необычного, но вот Ефим отреагировал уж слишком болезненно - едва на унитаз с ногами не залез, прикрываясь всем чем можно и поливая его таким трехэтажным матом, от которого у Цуперяка бы вылезли оставшиеся волосешки. Эдик, будучи капитаном в этот день, даже побоялся его брать в команду, и как-то само собой это стало тенденцией. Ефим достаточно долгое время с ним не разговаривал, проводя свободные часы преимущественно с Юлей и девочками из съемочной команды. Жить с Кравченко в одном номере стало тяжким испытанием, и Эд не знал, почему это его так трогает вообще. Вечерами Фима либо пропадал где-то, либо молчал, даже не огрызаясь на попытки завязать разговор, как бывало раньше, когда его охватывала обида. Вот и сейчас он заткнул уши наушниками и отвернулся к стене, прижав колени к животу. “Нездоровая фигня какая-то”, - подумал Эдик. Он уже умылся и забрался под колючее, даже сквозь пододеяльник, одеяло, как вдруг услышал злое: - Кому уже растрезвонил? - Чего, бля? - Канарян повернулся к Фиме. Говорил он, как всегда, ровно, без выражения, но от клокочущего внутри волнения вышло довольно громко. Ефим лежал со скрещенными руками и ногами поверх покрывала и пялился в потолок. - Родиться девушкой в нынешних реалиях - не всегда подарок, знаешь ли. Эдик окончательно растерялся. - Мы о ком говорим сейчас? Кравченко осклабился. Его глаза зияли на лице, непривычно сухие и огромные без своего обычного задорного блеска. Эмоциональный интеллект и Эдик, вещи, конечно, малосовместимые, но даже он понял, что что-то тут не так и ощущал себя максимально неуютно. Как пистолет, готовый выстрелить, как граната, готовая взорваться. - Так ты не видел нихуя, - усмешка с привкусом досады и непонятного вызова, - Ну тогда смотри. Ефим встал на пол, стягивая сначала футболку, а затем и узкие джинсы вместе с бельем. Ничего особенного: подтянутая грудь с аккуратными сосками и поджарый живот, разве что волосы на лобке неожиданно иссиня-черные. Эдик напоминает себе, что Фима крашеный, опускает взгляд ниже и дергается. Кравченко мрачно расхохотался: - Чего ты так смотришь? Пизду в первый раз увидел? Эд протер глаза. Пизда никуда не делась. - В первый... То есть, бля, конечно же не в первый. В первый раз Эдик видит ее наличие у МУЖИКА. - Соболезную, дядь, - вяло улыбнулся Ефим, застегиваясь и гася свет. Если бы только можно было щелкнуть выключателем у Эдуарда в голове и стереть увиденное из памяти! В такой прострации он не был уже очень давно. Он думал, что выстроил прочную стену от внешнего мира, впуская внутрь только то, что дозволено. Бережно закутал каждую эмоцию в одеяльце и спрятал от самого себя в свинцовые сундуки, улыбаясь и гневаясь так дозированно, что мышцы лица почти атрофировались. Но стена Ефима, хоть и была хрупкой, все же была намного выше. Он подошел тогда как в тумане и сказал, наверное, какую-то хуйню, вроде того, что не считает его пидарасом. Услышал в ответ слабое “спасибо”, звучащее как будто из-под подушки. Потом сел на краешек кровати и слушал, слушал о том, как его - тогда еще ее - ущемляли и домогались в школе. Достигнув совершеннолетия и скопив на кондитерском деле приличную сумму денег, Кравченко сделал операцию по смене пола. - Мне удалили молочные железы и подрихтовали морду… гормональная терапия еще... Но полностью отказаться от женских прелестей духу не хватило. Ефим судорожно вздохнул, снова скрещивая ноги. Уже не женщина, но еще не мужчина, навечно застрявший в промежуточном состоянии и неприятии себя. - И не надо. Как ты трахаться-то будешь, если дыру зашьешь? Всхлипы Ефима перешли в смех, сначала тихий, блеклый, но постепенно он набрал силу, выливаясь из парня потоком облегчения и симпатии. - Блин, Эдик. Ты сама прямота. Я так тебя люблю за это вот… Ну просто... - Что? - передернул плечами Канарян, когда повисла странная пауза. - За твое восприятие мира. Ефим, поддавшись какому-то своему внутреннему порыву, схватил Эда за воротник ночной рубашки и неловко, смазанно поцеловал, больно стукнувшись о чужие зубы. Застонал, не получив ответа: тело Эдуарда одеревенело. - Прости, - отстраняется он, но Эдик все-таки тянет его назад: - Да похуй, - и сминает его губы своими. Несколько дней Ефим смущается, смотрит на него глупо так и краснеет. Бывает, сидит за столом, и с ложки стекает биск, а он взгляд не отрывает. И плевать, что все заметили, завалили вопросами - Эдик отшутился несколько раз, и ребята отстали. В день, когда Эд едва не вылетел с проекта, когда все, можно сказать, висело на волоске, Ефим наконец-то подпустил его к себе. Эдик ощущает вкусы невероятно остро, впитывает их, переживает их, рисует ими, как художник. Он, можно сказать, общается вкусами, и это работает в обе стороны. Наивысшей точкой доверия и наслаждения для Канаряна стал момент, когда Фима поделился своим вкусом с ним. В самой сердцевине он оказался солоноватым, с кислинкой. - Ах, Эдик... Эдик все смелее и резче проникает языком сквозь плоские половые губы. Клитор у Фимы большой, с ярко выраженными крайней плотью и головкой. Почти миниатюрный член. Эдуард посасывал его, чувствуя, как вздрагивают бедра Ефима вокруг головы, а из горла рвутся сдавленные стоны. Кравченко вдруг стискивает его ногами настолько сильно, что кровь стучит в висках. - Нормально, дядь? Отстранившись, Канарян привычно потер усы, намокшие от Фиминых соков. Ефим кивнул с улыбкой, хватая его потными пальцами за затылок и жадно притягивая к себе. Эдик вроде как не против, что Ефим проявляет инициативу и касается его. Это понятно. Сейчас ему самому хотелось только одного - чувствовать его вкус и дальше. Канарян ласкал его влагалище, уходил языком вглубь, минуя растянутую девственную плеву. Смазка тянулась с его губ, когда он отрывался, чтобы сглотнуть, перевести дыхание. Ефим мелко дрожал и сжимал голову так, что черепушка готова была треснуть. Но Канарян был терпелив и вот уже полчаса заставлял парня извиваться на кровати, удерживая его на грани оргазма. Плоть Ефима набухла и развернулась, словно редкий тропический цветок, и Эдику совсем не хотелось рвать и нарушать эту красоту членом. Фима кончал, а Эдуард глядел, как уретра и вагина ритмично сокращаются от удовольствия. Он втянул мясистый, особенно чувствительный сейчас клитор в рот, заставляя Фиму словить вторую волну. Кравченко наконец не выдержал и застонал в голос, зажмуриваясь, забывая обо всем. Одобрительно, горячо, похотливо. Когда он очнулся, Канарян глядел на него с видом, полностью оторванным от реальности. - Эдик, - позвал его сипло Ефим. - Че, - фирменное. - Через плечо. Поцелуй меня. Эдуард, все еще одетый в пижаму, лег на него и подтянулся, доставая до искусанных губ. Колено проезжается промеж раздвинутых ног, выдергивая еще один всхлип из Ефима. Эдик целует его, во рту разливается вкус собственного мускуса, и почему-то осознание этого потрясает Кравченко до недр души. - Эдик, - шепчет он. И не продолжает, не говорит ничего конкретного. Просто ему приятно произносить его имя, чувствовать тепло его тела. Эд разглядывает его, и с этого мощного, пронзительного взгляда внутри все трепещет. Он как будто... пускает корни в него. Вообще-то, это первый раз, когда Канарян смотрит на него так близко и так долго, даже сердце перестает биться от глубокой интимности происходящего. - Эдик, - причитает Ефим, и тот, слава Эктору, не спрашивает больше "Чего". Его глаза будто стеклянный пузырек с чернилами, очень красивые и на самом деле говорят об очень многом. Если вглядываться внимательно. Фима очень осторожно, стараясь не спугнуть этот взгляд, заходит ладонью за резинку его боксеров. И расслабляется - член стоит, а значит Канаряну все это нравится. Значит, он тоже живой и желание ему не чуждо. Кравченко откидывается на подушку, наглаживая его член. Когда он давит ногтем влажную головку, Эдик вздрагивает, но не матерится и даже взора не отводит. Ефим очень медленно вытягивает руку из его штанов и облизывает один палец, другой. Эд приоткрывает рот на это зрелище и молчит. Фиме теперь кажется, что время поставили на паузу и двигаться могут только они вдвоем и никто более. Кравченко не хочет проникновения, он так и дрочит Эдику - лениво, точно тикающие часы - пока тот не спускает прямо в штаны. У Канаряна после оргазма шумит в ушах. Он настолько обессилен, что просто валится рядом с Ефимом, тяжело дыша и закрыв глаза. Фима тянет руку, чтобы обнять его, но замирает. С исчезновением зрительного контакта снова возникло понятие "личное пространство". - Ты не против, если я… - бормочет он. Эдик приоткрывает один глаз: - Валяй уже. Ефим прижимается к нему всем телом, пропуская руку под мышкой и обхватывая спину. Запах его одеколона щиплет ноздри, Эдуард сглатывает, и через мгновение его руки перестают безвольными плетьми лежать вдоль тела, приобнимая Ефима. Эд молчал, не решаясь озвучить свои чувства, но Ефиму, комфортно устроившемуся в его руках, кажется, и не нужны были слова. Он уже сопел в обе дырочки. Забив на сырость в промежности, Эдик решил последовать его примеру. Все-таки в Ефиме было еще много того, чего он не знал и хотел изучить. Досконально.