Prelude

— Полегчало? — спросил Макс, протягивая сигарету. — Ты не представляешь, что для меня сделал, — искренне ответил Давид. Макс широко улыбнулся. — Я рад. Да ты и выглядишь лучше. — А зачем ты...не знаю откуда у тебя ключи и вообще, но ты здорово рисковал. Зачем ты мне помог? Макс пожал плечами. — Ты так говорил о музыке, что я подумал нет ничего плохого в том, чтобы позволить тебе играть. Вот и все. Без музыки ты выглядел очень хрупким. Больно смотреть. Он лучезарно улыбнулся снова глядя Давиду прямо в лицо. Теперь это не смущало. — Был бы ты моим врачом, может не пришлось бы тут торчать. — Будь я твоим врачом, ты бы тут ни дня не провел. Это место лучше не сделает. Лучше пойдем сегодня еще поиграем. — Ладно, — Давид так обрадовался, что мир вдруг перестал казаться таким дерьмовым местом. — Только...слушай, я понимаю, ты и так для меня уже много делаешь, просто… — Говори. — Ты не мог бы достать для меня ноты? — мучительно краснея сказал Давид. — Конечно, а в чем проблема-то? Ты как будто просишь секс-куклу туда приволочь. — Просто...Раньше я все играл наизусть. И вообще с нотами, как школьник. Я все забыл начисто после… Давид неопределенно коснулся шеи. — Да брось, после такого немудрено не только Шуберта забыть, — беззлобно усмехнулся Макс, — пиши что достать. Давид записал на бумажке из сигаретной пачки все, что туда уместилось и...Баха. Того самого сраного Баха, которого тогда так и не смог. К вечеру он так разволновался, что не уснул бы, даже если бы попытался. Все повторилось, Макс снова деликатно оставил его одного с инструментом, на крышке которого ждали ноты — почти все что он хотел и почему-то Бетховен. — Для тебя наверное попса, — сказал Макс, — но мне нравится и я почему-то взял. Забей. — Спасибо, — ответил Давид, но Макс уже шел по лестнице. "Сюр", — думал он. — "Сюр". Пальцы не слушались, но что-то получилось. Давид был терпелив, но за Баха пока даже не брался. Не сейчас. Макс водил его к инструменту ещё два раза, через каждые три дня. Каждый раз часа на два, после всегда приносил лед и быстро, но внимательно осматривал его руки, как будто они были для него каким-то индикатором. Это не казалось странным. По правде говоря, все мысли Давида занимала музыка, все остальное отошло на второй план. На пятую встречу с фортепиано он взялся за Баха и потерпел чудовищное фиаско. "Каша", — зло думал он, повторяя раз за разом. — "Гребаная, пресная каша. И ты сам Давид из каши. Даже покончить с собой не смог". Он зло сдёрнул руки с инструмента и с силой сжал пальцы левой руки. Гипс сняли неделю назад, но они все ещё ныли, и, как казалось Давиду, нихера не слушались. И не послушаются. Дерьмо он, а не пианист. Он зло ударил рукой по инструменту и услышал шаги на лестнице. — Уже пора? — глухо спросил Давид. — Нет, — Макс вдруг без предупреждения взял его за руку и посмотрел на сбитые костяшки. — И нахуя? Давид поднял на него злые глаза. — Тебе-то что? Какая разница? Какой во всем этом смысл? Зачем ты вообще меня сюда водишь, что это за гребаная игра такая?! Вместо того, чтобы рассердиться, Макс вдруг улыбнулся, но не насмешливо, а победно, как будто услышал то, что давно хотел. — Иди-ка сюда, — сказал он, без труда поднял Давида с банкетки и вдруг обнял. — Расслабься. Тут не экзамен. Никто на тебя не смотрит. Расслабиться? Он шутит что ли?! Давид чувствовал, что все его тело налилось безысходностью. Навязчиво тянуло напиться и повеситься. Второй раз даже у такого кретина должно получиться. Может получится уговорить Макса отвести его туда, где можно напиться для храбрости. — Что тебе сделал Бах? — спросил Макс, продолжая держать его. Он был теплый. И совсем не напрягал. Это было приятно. Давид помнил. Все время об этом думал. Мастер класс. Отвратительный, унизительный. Горечь поднялась в горле. — Не Бах, — ответил он. И вдруг сам все рассказал. Слова лились сами собой, так легко и Давид подумал — ну и хрень. Как же мерзко и грубо это было. Не так уж хреново он играл, пусть не блестяще, но оно не стоило такого разноса. Пиздец. — Сам не знаю, почему это рассказываю. — вдруг сказал он, успев пригреться в руках Макса. Странно. Но хорошо. — Понял, — вздохнул Макс, отстранился и очень естественным жестом убрал волосы с его лица. — Нахуй этого урода и его слова. Скорее всего он просто выебывался на публике. Хочешь играй Баха, хочешь не играй. Никто не заставляет отыграть его идеально, чтобы доказать, что он был не прав. — Какого черта ты не мой врач? — спросил Давид. Макс пожал плечами и дал ему лёд. Давид приложил его к ноющим костяшкам. — Зачем ты это делаешь? — Ты мне нравишься, — ответил Макс, — Не буду скрывать. Правда, когда я тебя впервые увидел, ты мне совсем не понравился. Мне показалось ты из тех, кто дождется, когда от него отстанут и выпустят из больнички, чтобы закончить дело. Но потом я понял, что ошибся. Когда ты заговорил про музыку, мне захотелось схватить тебя в охапку, унести туда где тепло и до конца жизни кормить персиками. — О... — пробормотал Давид. — Я совсем не маньяк, — усмехнулся Макс. — Мне от тебя ничего не нужно, и ты мне ничего не должен, договорились? Просто ты мне нравишься и я хочу тебе помочь. Давид не знал что на это отвечать. Макс его огорошил. Он и не думал, что может производить на других такое сильное впечатление, всегда считал себя серой мышью. Все что он умел это играть и то… — Хочешь, сыграю Бетховена? — вдруг спросил он. Правильно Давид, не знаешь что сказать — играй. — Хочу, — честно ответил Макс. Давид по глазам догадался, что хочет, но просить бы сам не стал. — Ладно, — Давид снова сел, выбрал наугад и заиграл Лунную сонату. Просто, торжественно, красиво. И даже тут схреновело. Ушибленная левая никак не хотела нормально брать аккорд. Давид почувствовал, что снова заводится. — Давай я, — вдруг сказал Макс и легко набрал аккорд. От неожиданности Давид продолжил играть правой и доиграл до конца на удивление чисто для первого раза. Макс играл невозмутимо и легко, как будто ничего такого в этом не было. — Ты пианист? — Нет, — ответил Макс. — Мама была. — Была? — спросил Давид, не подумав, что надо затормозить. — Она покончила с собой, — ответил Макс безо всякого выражения. На лице у него не дернулся ни один мускул. Давид будто прирос к месту. — Прости. — Не надо, — Макс пожал плечами. — Иногда я играл вместе с ней. Бетховена она любила, но иногда была слишком пьяная, чтобы брать аккорд. Попробуешь меня пожалеть и вот тогда я правда обижусь. — Не буду. Дорогу до больницы Давид молчал. У окна, где Макс обычно уходил, он сказал: — Я не она. — Я в курсе. — Макс вздохнул, — я не пытаюсь спасти ее, спасая тебя. Она была хреновой матерью и Бетховен это единственное хорошее, что я помню. Ты это другое. Давид продолжал смотреть на него с сомнением. Может это все неправильно. Может игры в психологию слишком далеко зашли. Он вдруг подумал, не делает ли Макс себе всем этим хуже. — Спасибо что водишь меня туда. Я правда очень благодарен. Ты уже сделал для меня больше, чем вся эта больничка вместе взятая. — Но?... — терпеливо спросил Макс. — Но я не думаю что это...я не уверен больше, что это хорошая идея. Я не...не могу тебе ничего обещать. — Ты хочешь играть? — Я не... — Да просто ответь, черт возьми. — Да, хочу. — честно ответил Давид. Он даже представить себя не мог без этих, пусть преступно редких, но живительных вылазок. — Вот и играй. Обещать ты ничего и не должен, я уже объяснил. Он развернулся, чтобы уйти, снова, не прощаясь. Может, настойчивость с которой он повторял, что ничего не нужно, так подействовала. Может облегчение от того, что Бах его отпустил. Может ещё что. — Погоди, — остановил его Давид. Макс вздохнул и повернулся к нему. Давид осторожно обнял его лицо ладонями. Вспомнить бы ещё, как это делается. Давид неуверенно, как в первый раз, коснулся губами его губ. Да почему "как в первый", он впервые целовался с парнем всерьез, а не спьяну. Макс отнял его руки от лица. — Ну и нахрена? — прошептал он. Его лицо все ещё было в считанных сантиметрах от лица Давида. — Хочется, — честно сказал он. Макс приподнял бровь и осторожно, очень нежно провел пальцем по его нижней губе, обводя ее. Давид сглотнул вдруг пересохшее горло. — Я же просил меня не жалеть. — сказал Макс. — Я не… — Макс не дал ему договорить, прильнув к его губам. Давид задохнулся от неожиданности и ответил, не оставаясь в долгу. Макс целовал его ласково и настойчиво, так как не целуют впервые. Он не спрашивал разрешения, не пытался показать себя или обозначить позицию — он просто целовал, потому что хотел сделать что-то приятное. Чутко и очень нежно. Давид так офигел, что не услышал, как он прошептал ему на ухо "спокойной ночи". Он глаза-то открыл только, когда Макса уже след простыл и долго стоял, глядя в темноту и улыбаясь как дурак.