Prelude

Через два дня, едва заметив что скамейка занята, Давид побежал к Максу, не дожидаясь звонка на прогулку. — Привет, — сказал и снова заулыбался как идиот. — Как дела? — Наверное, хорошо. — “Наверное” интригует. — Меня выписывают послезавтра. Считают, я хорошо себя веду и вообще. — Давид дернул плечом и искоса посмотрел на реакцию Макса. Тот вообще никак не отреагировал. — Ясно. — он затянулся, — ты ведь недалеко живёшь, да? У тебя дома есть фортепиано? — Нет, — сознался Давид. Он раньше ходил в музыкальную школу и ему давали играть там, но сейчас он не хотел туда. Даже спрашивать не хотел. — Сам наш подвал найдёшь? «Наш». — Не знаю. Не уверен. Ночью все другое, — Давид нервно выпрямился и поправил отросшие волосы упавшие на лицо. Макс молча достал свой телефон: — Диктуй. — набрал со слов Давида номер и сбросил гудок. — Позвони, когда захочешь поиграть, я тебя провожу. — Только если захочу поиграть? Макс тепло улыбнулся, глаза хитро заблестели. — Звони когда захочешь. Или пиши. Хорошо вообще что ты рядом живешь. Я бы скучал без твоей игры. «Проговорился», — подумал Давид. — Ты ведь не уходил, да? Все время был за дверью. Потому и сразу услышал, как я ударил руку. — Ага, — согласился Макс. — Я могу и дальше играть для тебя. Я живу тут рядом и могу приходить и играть и... вообще. — Ладно. Давид притянул его к себе и поцеловал. Он ждал этого два дня, зная, что Макс появляется на каждый третий день, но все равно страшно нервничал. Вдруг бы в этот раз не пришел. Макс ответил, ласково придерживая его затылок. Было легко и спокойно делать это вот так просто. И ничего больше не душило. И будущее могло быть каким угодно. Пускай наступает. — Мне пора, — сказал Макс, обнимая его. — Приходи завтра, а? — Ладно. Постараюсь. Вечером после беседы, которая должна была стать последней, врач вдруг сказала. — Видела вы подружились с Максом? Давид почувствовал, что краска заливает его лицо, как будто врач могла узнать и обо всех вылазках ночью. — Да, — выдавил он. — А откуда вы его знаете? — О, у него с этим местом долгая и не очень счастливая история, — уклончиво сказала врач. — Может, он вам сам расскажет. — Вы о его маме? — Да, — врач посмотрела на него с любопытством, — Мы с ней дружили, до того, как ее история приобрела трагический оборот. Макс не мой пациент, но мы иногда разговариваем, когда ему нужен совет. Вы ведь знаете, что это он спас вашу жизнь? Давид окаменел. Он знал только что кто-то вернулся в дом Стеллы раньше времени и успел вытащить его из петли и откачать до того, как погиб мозг. Он этого не помнил — Нет. — Не удивлена, что он вам не рассказал. — она посмотрела в окно. — Хотите ещё что нибудь обсудить прежде, чем мы закончим? Давид после этого сеанса долго думал. В скуке больничного расписания оставалось только думать. Макс пришел как и обещал и снова Давид пошел прямо к нему. — Мог бы мне и сказать, — сказал он вместо приветствия. Макс неопределенно пожал плечами. — Не уверен. — Вообще сначала я разозлился, что ты мне не сказал. Это важно. Почему ты этого не сделал? — Очевидно же. Ты хотел уйти, я тебе помешал. С чего тебе после этого питать ко мне теплые чувства? Логично. — Ты сказал что сначала разозлился. А что теперь? — Макс затянулся сигаретой, не сводя с него заинтересованного взгляда. — А теперь я подумал...у тебя очень хорошо получается меня спасать. И я не против. Согласен на персики. — Договорились, — Макс серьезно пожал его руку и притянул к себе. — Я бы все равно тебя спасал кстати, даже если бы ты был не согласен. Даже если бы отбивался, ругался, сучил бы ножками и вообще бы сучил. — Тебе это пригодится, если на меня снова найдет, — нервно сказал Давид. — Посмотрим, — Макс погладил его спину, — Тепло и комфорт творят чудеса, знаешь ли. Утром Давид собрал свой жалкий скарб и, оглядев пустую палату, неожиданно для себя расстроился. Ему не нравилось в больнице. Дело было не в еде, не в расписании, ни даже в причине, почему он сюда попал. Дух здесь был какой-то тоскливый. В таком не выздоравливают, а учатся смиряться и все несколько недель, что он был здесь, он хотел убраться отсюда. Но снаружи был мир, в котором у него осталась куча проблем. И мама опять будет смотреть на него виновато, исподволь выискивая признаки ухудшения. И столько всего придется решать. Выписываясь Давид чувствовал себя совершенно разбитым. До момента, когда увидел в вестибюле Макса. Заметив Давида он широко улыбнулся, подошёл и прихватил его сумку. — Что ты тут делаешь? — Я отбил у твоей матери привилегию тебя встретить. Губы Давида сами поднялись в улыбке. Он и не думал что можно так радоваться, просто увидев кого-то. Тоска отступила с извинениями. — Я понятия не имею как себя вести, — нервно признался Давид, когда они вышли на улицу. — Как разговаривать с людьми, которые, ну, знают. И с мамой. — С мамой достаточно просто поговорить, — пожал плечами Макс, — Это ваши дела. А остальных они не касаются. Ты волен делать вид что ничего не было, пока не определишься как сам к этому относишься. — А как к этому можно отнестись, — Давид поймал на себе очередной взгляд прохожего и дернул воротник рубашки, — У меня на шее все написано. Отвратительным смачным шрамом. Макс остановился посреди улицы и Давид от неожиданности прошёл ещё пару шагов. — Что?... Макс провёл пальцами по его шее, оттянул воротник рубашки и посмотрел на шрам. Давид сглотнул. Он старался не смотреть туда, когда умывался, но багровая полоса со следами швов все равно бросалась в глаза. — Да, я знаю, выглядит мерзко… Макс наклонился, провёл носом по его шее и поцеловал чувствительную полоску кожи там, где петля оставила свой след. Давиду показалось что земля ушла у него из-под ног. Как будто разряд прострелил от шеи по всему телу. Он судорожно вдохнул. — Мне он таким не кажется, — сказал Макс подняв голову и глядя ему в глаза, — Носи водолазки, пялиться не будут. Пошли, я знаю что тебе нужно. Нормального человека после такого отвели бы в бар и он был бы рад. Но Давид куда больше был рад старому подвалу и фортепиано. Он открыл крышку, погладил клавиши и сразу почувствовал себя лучше. В какой-то степени, Давиду было легко. Он точно знал, зачем пришел в мир. — Не уходи, — попросил он Макса. — Как скажешь, — он сел у стены и, когда Давид заиграл, закрыл глаза. Через два с половиной часа, когда он отвёл Давида домой, он чувствовал себя гораздо лучше, чем утром. Мама обрадовалась ему и ещё больше тому, что с ним был Макс. Он как-то сам собой расслаблял странную обстановку и убирал напряжение, буквально излучая уверенность. Когда он ушёл, напоследок ласково поцеловав Давида на прощание, часть его как будто осталась витать в воздухе. Два дня прошли спокойно. Давид ходил в магазин, помогал маме дома, спокойно реагировал на то, как она боится оставить его одного. Возвращался к жизни, обходя в мыслях все, что предшествовало тому дню. Писал Максу по сотне сообщений в день. Ходил играть. Потому решил что пришло время проверить почту и понял что нихрена он не вернулся к жизни. Сообщение из приемной комиссии института — сам значок заставил его мышцы болезненно сжаться. Он открыл письмо. «Просьба принять решение касательно текущего семестра и вашей комнаты в общежитии»… Давид пропустил почти половину. Он и думать забыл о том, что надо принимать какое-то решение по поводу учебы. Давид закрыл ноутбук. Подумает об этом завтра. Руки едва заметно дрожали. — Ты в порядке? — за ужином мама конечно, обратила внимание на его настроение, как он ни пытался его скрыть. Досада только увеличилась. — Мама, ты как то связывалась с институтом, по поводу...меня? — Я только сообщила им что случилось и о датах лечения, — ее взгляд стал каким-то испуганным. — Я не знала что делать, ведь ты...ты так стремился к этой учебе и стипендии, я не решилась ни забирать документы, ни ещё что. — Спасибо, мама. — Все хорошо? — Да. Нормально. Она бросила на него ещё один беспокойный взгляд. Да он хотел и стремился, жопу рвал ради этой учебы. И стипендии. Играл как безумный по восемь, двенадцать часов. Заныли руки. И все равно не смог. Все просрал. Иногда, Давид, решает не трудолюбие, а талант, которого у тебя нет. — Спасибо за еду. Надо написать Максу. Нет, нельзя писать. Должен он хоть с чем-то справляться сам? Однажды уже «справился». Давид ходил кругами по комнате, чувствуя себя все хуже и хуже. Надо написать им, продлить комнату. Продолжить учиться, закончить. Он должен, он столько сил в это вложил. Пусть и проиграл по всем фронтам, надо только постараться и может...может. Стемнело, Давид курил на подоконнике. Дурные мысли накатывали и исчезали как бушующее море. Он пытался перетряхнуть старые ноты. Пора играть что-то серьёзное. Бетховен это круто, но в институт надо что-то большое. При мысли о Бахе голова закружилась. Мама заходила пару раз. У него все хорошо. Какой Бах? Какой институт? Ты забыл что было в прошлый раз? Тебя опять раздавит там как букашку, потому что ты не в себе Давид, и пианист из тебя дерьмо. Ты ошибся, когда думал что справился, вот оно все твоё «справился». Не пройдёт и года, как ты снова очутишься в петле. Давид не заметил как снова и снова сдавливал пальцы левой руки. Когда стемнело они ныли нещадно. Черта с два он вернётся. Надо снова сломать руку. Может, если сломать руку так, чтобы никогда не играть, не придётся возвращаться никогда. Но как это — не играть? Зачем вообще тогда жить? Но если играть, то в институт. А он так больше не может. Никак. Давид выбрал на кухне молоток потяжелее, тот что для отбивания мяса. Если ударить как следует, можно здорово переломать пясть. Надо только с первого раза, мама услышит стук. Давид положил руку на стол. Ноутбук мигал рядом, напоминая о дерьме, которое ещё предстоит разбирать. Ну нет. Нахрен. Он занёс руку и вздрогнул, увидев что в дверях кто-то стоит. Макс явно только пришёл. Увидев его Давид почувствовал как его всего заполняет жгучий стыд. Блять. Да блять. — Я… — Продолжай, — вдруг ответил Макс. На его лице не промелькнуло ни жалости, ни злости, ни боли. Он смотрел на Давида серьезно, как будто он делал что-то абсолютно адекватное, а не собирался себя покалечить. — Продолжай. Но только если правда веришь, что это поможет. Давид закусил губу до слез. Поможет? Да как это может помочь?! — Это поможет? — спросил Макс. Давид выронил молоток. Его трясло, силы разом кончились. В глазах стало мутно от слез и он замотал головой и инстинктивно протянул руку к Максу, пока не почувствовал что он рядом, обнимает его. — Ну вот, — тихо сказал он и Давид зарыдал как ребёнок, цепляясь за его плечи. Ему даже стыдно уже не было, просто хреново. — Как ты...как ты тут оказался? — спросил он, прорыдавшись. Они сидели на полу и Давид мучительно боялся выпустить Макса из объятий, потому что лицо у него наверняка опухшее и все в соплях и вообще в объятьях хорошо, можно так всегда сидеть? — У меня шестое чувство, — усмехнулся Макс рассеянно гладя его спину. — И твоя мама волновалась. Почему сам не написал? — Стыдно было, — признался Давид и снова шмыгнул носом, — Какая то мелочь и я опять и...а потом затянуло. Ты ведь и так столько времени на меня убил, вишу как гиря и… Макс накрыл его рот ладонью и отнял от себя чтобы посмотреть в глаза. — Перестань, ладно? Мне нужно знать, что с тобой все нормально. Сколько надо времени, столько и потрачу, оно мое, трачу как хочу. Ты мне нужен здоровым. Хорошо? Давид кивнул, все ещё чувствуя себя дерьмом, не заслуживающим такого хорошего обращения. Макс тяжело вздохнул и прислонился своим лбом к его. — Просто поверь...Ты мне нужен. — Почему? Почему? А почему он сам доверяет Максу, хотя они знакомы всего ничего? Почему кроме Макса нет ближе никого на свете, почему он чувствует с ним то, что и не надеялся почувствовать хоть когда-нибудь, не знал что такие сильные чувства вообще бывают? Почему? Может дело в смерти. В том что именно Макс его спас и это их каким-то психологическим вывертом связало. Может в том, что Макс никогда не относился к нему как другие — не винил и не боялся, что он снова с собой что-то сделает. Всерьез относился ко всему что он говорил, ни разу не обесценил его загоны. Макс ни разу ничем, ни жестом ни словом, не показал что хочет причинить ему боль. Только покой и любовь. Давид это чувствовал, но не знал, чем заслужил. Он боялся что Макс поймёт как он слаб и противен и уйдёт. — Потому, — усмехнулся Макс и поцеловал его в висок. — Собирайся. Погуляем.