Prelude

Спустя неделю он сел на поезд, который отвёз его в Берлин. От поезда — на автобус. И пешком до института. До рождества оставалась всего пара недель. Темнело рано. Встречу ему назначали на полдень, а в воздухе уже висело предвосхищение сумерек. Снег казался синевато-серым. Давид ничего особенного не чувствовал поднимаясь по лестнице к кабинетам администрации. Ничего особенного он не почувствовал и когда ему отдавали документы и он ставил нужные подписи. Но он все равно был настороже. Выйдя из кабинета он не почувствовал себя свободным. Наоборот, как будто воздух сгустился вокруг него в преддверии бури. Очень медленно он подошёл к доске, на которой вывешивались фотографии лучших учеников и сразу отыскал стипендиатов. Он мог бы быть в их числе. Но все просрал. Давид без выражения смотрел на фотографии, едва узнавая людей на них. Сердце как будто клещами сжали. Заныли пальцы. — Бергер. Давид вздрогнул, как будто его застали за чем-то неприличным, и узнав этот голос. Не было, пожалуй, человека, с котором он меньше хотел бы встретиться сегодня. — Профессор Маттусек, — ответил он. Он никогда не мог понять что выражают ее глаза. Это нервировало. Она могла смотреть на тебя так, перед тем как тепло похвалить или устроить прилюдную порку. Давид уже десять минут как не был студентом, но привычка сжиматься перед ее авторитетом не стёрлась, с его подписью на отказе от обучения. — Пришли забрать документы, — сказала она. — Это верное решение. Давид почувствовал как клещи сжимаются вокруг сердца еще плотнее. Но вдруг проснулось прежнее упрямство. — Я тоже так думаю, — ответил он не опуская взгляда. Профессор шагнула ближе отогнула воротник водолазки и сморщилась увидев шрам. — Отвратительный скандал, — сказала она, убирая руку. — Вы попортили институту немало крови. И мне лично. Было разбирательство. И все это — целиком ваша вина. — Жаль слышать, — холодно ответил Давид. — Не смешите меня, — с отвращением сказала она. — Вы смотрели на наших стипендиатов и знаете, любой из них достойнее вас. Я рада, что не взяла вас. Вам никогда не стать хорошим музыкантом с таким отвратительным, истеричным отношением к делу. Рада, что вы это поняли. — она кивнула на документы и явно собралась уходить, оставив его с этой тирадой. Но Давид этого не проглотил. — Я рад, что вы так думаете, — ответил он. — Меньше всего я хочу стать хорошим музыкантом как вы его себе представляете. И ещё меньше мне хочется однажды увидеть что я превратился в вас. Она не ответила ему. Только смерила холодным взглядом и ушла дальше по коридору. Злость сменилась апатией. Давид забрал вещи из общежития — не так уж и много вещей. Собирая ноты, невольно спрашивал себя: смогу ли я сыграть это? Или это? Сколько я не практиковался на серьезных вещах? Продвинулся ли хоть немного за все время пока был занят своим суицидом? И что делать теперь. Оторванность и полная непредсказуемость накрыли его как лавина. Он совершенно не знал что ему делать дальше. Поступать куда то ещё? Зачем, если из лучшего вуза страны его уже считай выперли со скандалом. "Вам никогда не стать хорошим музыкантом с таким отношением к делу". А ведь она права. Ещё как права. Кто он сейчас? Пианист без имени. Без будущего. Без всего. Давид стоял на остановке поезда видел вдалеке приближающиеся огни и вдруг отчётливо подумал: "Я стою очень близко к началу платформы. Если шагнуть под поезд сейчас, он не успеет затормозить". Давид сделал шаг к краю. И ещё один. Его носки повисли над краем. Поезд приближаясь загудел. Давид поднял голову, равнодушно посмотрел на сияющие фонари и резко шагнул назад. Перехватил покрепче сумку, глядя как мимо, замедляясь проносится металлический бок поезда. Выкуси, сука. Я буду жить. Пусть я не знаю как, но буду. Я нахрен, очень хорош. Я почти гений. Я придумаю такое, что и профессор и все стипендиаты узнают мое имя. Мне не надо играть Баха. И не надо становится хорошим музыкантом. Я уже отличный музыкант. Могу играть что захочу, как захочу. Вот так. Через час Давид сошел с поезда и пошел прямо к Максу. Открыл дверь своим ключом, бросил сумку где пришлось, пошел прямо к фортепиано и погладил клавиатуру. "Мы с тобой", — подумал он, — "Будем творить что-то сумасшедшее. Вот увидишь". Давид стал играть. Сперва зло почти терзая клавиши, потом его стало отпускать. И пошло что-то новое. Что-то, что, возможно, ему хотелось бы развить. — Ты не берешь трубку, — тихо сказал Макс Давиду на ухо и тот вздрогнул, только заметив, что он пришел. — Уже восемь?! — спросил он, хватаясь за телефон. Десять пропущенных от мамы, черт, черт, черт. Макс покачал головой и отписал ей со своего мобильного. Давида завораживало как легко он успокаивал его мать. Если бы он позвонил сам, она бы минут десять его допрашивала вопросами точно ли все в порядке. — Окей, ты жив. Как все прошло? — Я послал своего профессора. — Умница. — одобрил Макс, садясь на банкетку рядом. — Ты смеёшься, а для меня это почти как измена родине. Чувствую себя охреневшим сукиным сыном. Надо срочно сделать что нибудь великое, иначе окажется что я просто идиот. — Расслабься. Ты в любом случае умница. А великое сделаешь как-нибудь потом под настроение. Прямо сейчас необязательно. Ты только только вырвался из деспотичным рук системы, не надо себя загонять в другие рамки, — Макс медленно набрал аккорд "к Элизе". Давид посмотрел на его спокойное лицо и уткнулся лбом в его плечо. Рядом с Максом все сразу становилось проще. — Ты не переживал за меня, как мама, — сказал он. — Я в тебя верю. Ты не хочешь умирать. — Не хочу. Я не бросился под поезд, хотя, ты бы слышал что профессор мне наговорила. Вроде того что я не музыкант, а червь и быть мной отвратительный стыд и позор. — Я рад что ты её послал, — нахмурился Макс. — Почему ты решил не бросаться под поезд? — Да потому что пошло оно. Если бы я прыгнул под поезд, вышло бы что она права. Я не знаю как я буду дальше жить, но точно знаю что хочу и жить и играть, и даже если выхода нет, я его создам. Вот этими руками. Понимаешь? — Угу, — сказал Макс, обнимая его. — Понимаю, что теперь могу за тебя не беспокоится. И жили они долго и счастливо. Конец