Любовь там, где в неё верят

Холодная стена всаживала практически до самых костей острые иглы в слабое тело, Джин дрожал, но упорно продолжал прижиматься к этому куску бетона, словно пытаясь слиться с серой массой, спастись от дикого зверства, в которое он всё никак не мог поверить. Холодные пальцы сами прижимались к сухим разбитым губам, то ли пытаясь согреться, то ли заглушить звуки плача. Удивительно, но слёз больше не было, только тупая ноющая безысходность, перемешанная с отчаянием, плескались где-то внутри. Он не дышал, теперь только хрипел, барахтаясь в болоте мыслей своего воспалённого мозга, ничего конкретного, лишь пелена из страха и обиды, что глушили звуки всего происходящего вокруг. Бетонная коробка, устланная грязью и мелкой каменистой пылью, безжалостно отнимала жалкие остатки тепла у полуживых ослабленных омег, сдирала практически до крови обледенелую кожу, выбивая любые мысли из головы и вынуждая, с покорностью и дрожью ждать помилования со стороны бандита. Хосок был сумасшедшим, потому что только ненормальный, может творить столь ужасные вещи с улыбкой на лице, но при этом искренне испытывать вину перед своей поломанной жертвой. Вот и сейчас, он отрывается от стены, медленно подходя к Чимину, присаживается на корточки рядом со всхлипывающей омегой и осторожно освобождает, трясущиеся от пережитого кошмара, руки, расстёгивая ледяной металл наручников. Пак зажмуривается, чувствуя, как грубые пальцы альфы мягко касаются покрасневших запястий, заботливо начиная растирать нежную кожу, чтобы снять боль от недавних оков. – Я хочу пить, – Голос, охрипший и сорванный, но Чимин не боится его об этом просить, Хосок единственный из окружения Намджуна, кто умеет сочувствовать. – И, я замёрз. – Последнее звучит слишком жалобно, потому что с губ срывается очередной всхлип, эта неосознанная пытка холодом уже изрядно затянулась, думать ни о чём уже больше не получалось, хотелось просто согреться. Чон кивает, подбирая с пола не до конца вылитую главарём бутылку с жалкими остатками воды, и, протягивает омеге, тут же оборачиваясь на шум влетевшего в комнату постороннего альфу. – Эй, Джей, командор велел этих сук отвезти обратно, – Совершенно ничем не примечательный мужчина, разве что натура была слишком резкая и агрессивная, молниеносно подлетел к Чимину, что покорно продолжал сидеть у Хосока в ногах, и сразу, без дополнительного приказа потянул испуганную омегу к выходу, чуть ли не волоча по бетонному полу. Одна из коленок моментально содралась в кровь, бутылка с водой выпала из рук, разливаясь на грязной пыльной поверхности лужицей когда-то чистой воды, такой незначительной, но в тот момент невероятно драгоценной для Чимина. Было больно и обидно, потому что его волокли за собой, словно бесполезный полуживой труп, готовившийся к смерти, а он не мог даже толком на ноги подняться, постоянно падая и спотыкаясь. – Блядь ты такая, хули я тебя тащить должен? Вставай! – Удар массивным кроссовкам в живот и Пак сгибается пополам, обхватывая себя руками, слышится болезненный крик, а внутри невообразимо что-то колит, мерзко так и тянуще. – Хватит! – Хосок поднимает голос ровно в тот момент, когда чужой ботинок в очередной раз бьёт омегу, вынуждая этого ребёнка заскулить ещё сильнее, отчаянно гася рыдания в стиснутых, что есть силы зубах. Чон морщится, отводя взгляд, хотелось бы ему не слышать всего этого, не смотреть на то, как Чимин выгибается на бетонном полу, переворачиваясь на спину, давясь слезами. Ему их всегда жалко, потому что смысла в этой необоснованной жестокости нет никакой, просто стены в очередной раз пропитываются ядом чужой боли и отчаянного страха, порождая невообразимый ужас где-то в глубине души. – Нормально отведи его в машину. Мужчина смотрит недовольно, словно только что при нём были нарушены устоявшиеся каноны, но всё же подчиняется, это и понятно, будь на месте Хосока кто-нибудь другой, не факт, что омеги вообще бы вышли из этой комнаты живыми, изнасилование и побои до смерти – слишком частое и веселое явление для этих мест. Джей сплёвывает на пол, несколько секунд наблюдая за действиями своей шестёрки, помогающей Чимину подняться с пола, а потом переводит своё внимание на ещё один дрожащий комочек в углу, что всё это время с нескрываемой обречённостью и обидой наблюдал за тем, как Чимин скулил от боли. Было видно, как сильно Джин хотел помочь другой, пусть и не знакомой, но омеге, он даже руки оторвал от собственного лица, забывая про слёзы, словно пытаясь дотянуться до Пака, защитить, но так и не решился сделать что-то большее, страх сковывал и обрекал на горькую покорность. Сокджин сжимается, превращаясь в один сплошной искрящийся проводок, что не в силах сдержать собственный скулёж, срывающийся с дрожащих разбитых губ. Он слышит, как уводят Чимина, как альфа приближается к нему неспешными тяжёлыми шагами, но совершенно не замечает протянутую в его сторону руку, терпеливо замирающую в воздухе. Хосок смеётся, тяжело затем, вздыхая, он всё понимает, хватая омегу за плечи и заставляя подняться на ноги, это маленькое создание просто слишком сильно напугано, чтобы с благодарностью принимать чью-то постороннюю помощь. Джин скулит, замёрзшими пальчиками пытаясь удержаться за бетонную промёрзшую стену, ноги не держат, а низ живота сводит тупым ноющим узлом горячей боли, его слишком часто сегодня били с нещадной жестокостью в живот, забывая, что он всего лишь обычная слабая омега. Хосок помогает сделать первые шаги, обнимает за талию и под тихий болезненный скулёж, выводит Сокджина из комнаты, тот с трудом передвигает ногами, ступая босыми ступнями по холодному бетонному полу, тело совершенно не слушается, превращаясь в комок прогорклой сладкой ваты, такой желанной, но безвозвратно испорченной для всех. Джин плохо видит, что происходит вокруг, картинки расплываются перед глазами, но он послушно следуя за альфой, продолжая держаться за стены и осторожно идти вперёд мелкими шажками, словно боясь оступиться и упасть. Слезы новой волной накатываются на глазах, когда он слышит, как кто-то отпускает в его адрес сальный комментарий, а за ним следует дружный хохот нескольких мужчин, Джин всхлипывает, хватаясь за ворот своей испачканной в крови и пиве рубашки и, пытаясь хотя бы так прикрыться, несмотря на то, что бёдра обнажены. Больно. Альфа злится, заметно усиливая хватку на плече Сокджина, его раздражает эта чрезмерная медлительность, перемешанная с испугом и осторожностью от невообразимой боли последнего, он грубо начинает тащить слабое тело вперёд, перестав обращать внимание на болезненный скулёж омеги. Хосок знает, что увидит, если посмотрит тому в глаза – омут обречённости и обиды, настолько горькой и тяжёлой, что можно сойти с ума, осознав через какой ужас проходит это маленькое создание. Поэтому Хосок не смотрит, быть бездушной машиной проще, чем сумасшедшим, ведь он ценит их жизнь не больше вновь выкуренной сигареты или патрона в стволе, вроде бы нужные вещицы, но не так, чтобы о них можно было сожалеть. – Джесок, пригони машину, – Джей отдаёт приказ, толкая Джина на ледяной пол рядом с Чимином, тот падает, но даже не пытается подняться, просто сжимается в комочек, притянув ноги к груди и спрятав лицо в ладонях, лежит не подвижно. Пак смотрит на всё уставшим взглядом, тяжело вдыхая промёрзший воздух полной грудью, он протягивает свою маленькую ручку в сторону омеги и осторожно дергает подол рубашки вниз, прикрывая оголившиеся при падении бёдра Сокджина. Такая незначительная бесполезная забота, но Хосока она трогает, заставляя улыбнуться, он открывает дверь соседнего автомобиля, около минуты роется в бардачке, а потом закуривает сигарету, втягивая губами едкий горький дым. Альфа возвращается к омегам, присаживается на корточки рядом с Чимином и протягивает тому небольшую бутылку с водой, он всё прекрасно помнит и отлично понимает, как сильно этим малышам сейчас хочется пить и согреться. Пак вымученно улыбается, принимая из чужих рук бутылку, но открыть не решается, сжимаясь от вида другого альфы, что подсаживается к Джею и, тоже закуривает, с интересом наблюдая за двумя омегами. Застиранная белая ткань медицинского халата мужчины местами испачкана следами яркой красной крови, как впрочем, и латексные перчатки, Чимину даже не нужно напрягаться, чтобы понять, кто этот альфа такой. Намджун не любит, чтобы наказанные им люди, сдыхали слишком рано, эти твари должны помнить, кому перешли дорогу, именно поэтому хирург-мясник в местах подобных этому стоит всегда на подхвате, готовый в любой момент и в чувство привести и зашить смертельные раны. – Новенький? – Мужчина делает глубокую затяжку, оставляя сигарету во рту, а сам тянется к Сокджину, вздёргивает вверх подол рубашки и несколько секунд разглядывает обнажённое тело, ухмыляясь на то, как омега заскулив, тут же тянет руку за спину, пытаясь прикрыться от посторонних наглых глаз. – Хорошая задница, – Ещё одна затяжка и альфа, позволяя Джину закрыться, продолжает: – Только они у тебя сдохнут быстро, смотри синие уже все сидят. Хосок не отвечает, медленно выдыхая горький дым. Он наблюдает за тем, как Сокджин вновь начинает тихо плакать, смахивая с лица тыльной стороной ладони горячие слёзы, пока не замирает в оцепенении, смотря, как перед ним останавливаются неуклюжие крошечные ножки маленького человека, обычного карлика, но держащего в своих несуразных коротких пальцах отрубленную руку взрослого человека. Омеге требуются секунды, чтобы осознав, в ужасе отскочить в сторону, тут же нарвавшись при этом плечом на толстый железный штырь в стене, что моментально пронзил тело острой болью, вынуждая Джина закричать. Растерянный Чимин с открытым ртом наблюдал, как метровый карлик, рассмеявшись, направился к нему, пока до Пака вдруг не дошло, чего именно так испугался другой омега. Его вырвало, густой противной желчью прямо себе под ноги, а из глаз моментально хлынул поток солёных слёз, заставляя застыть на месте. Тонкая ниточка слюны медленно стекала вниз, пока Чимин потерянно смотрел на испачканный под собою пол, чувствуя, как мертвецки холодные пальцы окостенелой руки, протянутой в его сторону карликом, касаются его щеки, размазывая солёные дорожки по бледной нежной коже. Это была последняя капля, подбородок сам задрожал в приступе невообразимой ярости и одновременного испуга, Пак просто лёг на землю, скрестив под собою руки и, залился в беззвучном плаче, перестав воспринимать всё происходящее вокруг. – Всё, блять, иди нахуй отсюда. – Хосок реагирует запоздало, раздражённо выбрасывая недокуренную сигарету и подскочив на ноги, толкает массивным ботинком карлика в бок, наблюдая как тот, отлетает на добрые полметра, выронив отрубленную руку под сумасшедший смех хирурга, что даже на задницу завалился, не в силах сдержать приступ собственного безумства. – Какого хрена вы это не сожгли? – Ему противно, в голове тут же всплывает образ утренней показательной экзекуции над одним из должников, который чуть не сдох, находясь теперь в предсмертной лихорадке после того, как ему отсекли по локоть руку в качестве наказания за долги. Хосок плеваться бы хотел, как именно эти идиоты, здесь развлекаются, бегают с отрубленными руками или чужие кишки себе на горло наматывают, но видеть, как эта мертвечина касается омеги, которую ему предстоит ещё везти обратно, уже было выше его сил. Альфа принимает решение валить, желая поскорее вырваться из этого протухшего смертью и гнильём местечка. Он быстро подходит к Чимину, грубо отрывая рыдающую омегу от пола за шиворот футболки и преодолевая собственное отвращение, тянет вверх на себя, заставляя подняться. Пак всхлипывая, послушно следует за ним в сторону подъезжающей машины, его всего трясёт, он даже спотыкается пару раз на ровном месте, ещё больше сдирая окровавленную кожу коленей о грязный пыльный бетон. Вообще-то Чимин научился терпеть боль, уже давно привыкнув к побоям, унижениям и необоснованной жестокости этого зверья. Возможно, именно поэтому он так редко позволяет себе теряться в потоке горячих слёз, когда приходится вспоминать, что он самая обычная омега, угодившая в капкан бездушия и безумного цинизма, а не игрушка для развлечения и пыток. Джей заталкивает его в машину на заднее сиденье, швыряя в него грязный, пропахший чужой спермой и потом, плед, но Чимин всё равно с благодарностью принимает, тут же закутываясь с головой в кусок вонючей ткани, только чтобы спрятаться, укрыться от чужих насмешливых глаз. Сокджин же всё это время тихо плачет, забившись в пыльный угол между старыми шинами автомобилей и инструментами, перепачканными в машинном масле и мазуте, он скулит, прижимая дрожащую от переизбытка эмоций ладонь к пульсирующему плечу. Он выглядит потерянным, жмётся к холодной стене, даже не замечая, как по подбородку стекают слезы, перемешанные со слюной и кровью, сочащейся из вскрытой раны на разбитой губе. Хосок присаживается рядом, не рискуя сразу же хватать омегу и тащить в машину, тот кажется слишком нестабильным, в глазах совершенное безумство, разбавленное кислотой отчаяния и пессимизма. Джей просто мягко касается грязных склеенных волос омеги, пытаясь немного успокоить, и, не встретив агрессии, осторожно прижимает к себе, тот холодный, словно многовековой лёд на заснеженном континенте и весь дрожит, тревожно смотря себе под ноги. Альфе требуется несколько минут и грозный рык в сторону хирурга с карликом, которые уходя, не забыли посмеяться, помахав омегам отрубленной рукой, прежде чем он решается поднять Сокджина на руки, чтобы отнести в машину. – Всё хорошо, кукла, не реви, – Мягкий успокаивающий голос делает Джина немного податливей, он, словно маленький ребёнок, вытирает тыльной стороной ладони слёзы на зарёванном лице и, соглашается обвить руками крепкую шею Хосока, чтобы альфе было проще его донести. Слабое лёгкое тело в чужих руках дрожит, лишний раз, напоминая Джею, что перед ним маленькая, испуганная омежка, он старается быть осторожным, мягко усаживая Сокджина на соседнее сиденье рядом с Паком и, захлопывает дверь. Вот только он не замечает, как подол чужой, и без того грязной, рубашки, открашивается в яркие бардовые цвета. Не замечает и сам омега, сворачиваясь на кресле в маленький калачик, тело теперь словно налито свинцом, становится тяжёлым и непослушным, ноги дрожат от холода, а низ живота сводит тянущим отвратительным узлом. Джин просто закрывает глаза, понимая, что снова плачет. Они едут в машине практически в полной тишине, разбавленной разве что еле уловимыми голосами из включенного радио и всхлипами омег. Дорога оказывается быстрой, во всяком случае, так кажется самому Сокджину, он смотрит расплывающимся взглядом вверх на стекло автомобиля, рассматривая заснеженные верхушки быстро мелькающих деревьев, пока не начинает тошнить. Ему кажется, что проходит не более десяти минут, как они въезжают в город. В окне мелькают высотки зданий, вывески и светофоры, а внутри у Джина сердце начинает разрываться, он хочет домой, обратно к мужу, приготовить суп из морской капусты и всё забыть, как страшный сон, ведь муж не мог так жестоко с ним поступить, не мог оказаться настолько циничной тварью. Он не понимает, как рядом сидящий с ним ребёнок, закутанный в несвежий плед, может так спокойно смотреть на город, самого Джина сейчас трясёт, как при электротерапии в доме для сумасшедших, внутри буквально что-то раздирает, не даёт шанса успокоиться, прийти в себя, это паника, гнетущая и ломающая все кости. Вот только он такой ни один, Чимину страшно ничуть не меньше, пусть он этого и не показывает. Отчаяние внутри обгладывает последние косточки и без того его хрупкой надежды на спасение, у него не получилось, снова провал, похоже впереди его ждут до конца жизни лишь пропахшие потом и алкоголем грубые клиенты, пользующиеся покупкой его использованного тела. А ведь у него могло быть будущее, не доверься он тогда ни тому человеку. В окне мелькают уже знакомые дома, те же полуперегоревшие вывески дешёвых магазинов и кафе, больше напоминающих сортиры, разве что таблички не хватает, чтобы пазл сложился, что это за район такой причудливо опасный. Сюда даже стражи правопорядка заходят редко, не говоря уж о простых нормальных людях, но зато таких мудаков и тварей, как муж Сокджина, тянет, словно магнитом. Автомобиль тормозит у главного входа в невысокое пятиэтажное здание: пошарпанные стены и заблёванные пороги украшала разве что яркая неоновая вывеска с незамысловатым названием, прекрасно намекающая на то, чем тут занимаются. Джей покидает салон машины, тут же открывая дверь Чимина и вынуждая младшего выйти наружу, он крепко держит Пака за предплечье, толкая в сторону двух парней и пожилого мужчины, сидящих на входе. Один из них послушно, лишь по одному кивку Хосока, бросается открывать вторую дверь автомобиля, грубо вынуждая заплаканного и обессиленного Джина, следовать за ним. Пак ещё способен идти самостоятельно, несмотря на ускорившуюся походку альфы и его мёртвую хватку, а вот Сокджин начинает сопротивляться, падая на землю. Он понимает, куда его привезли, видит всех тех немногих разукрашенных полуголых омег, что ещё не отправились спать, после долгой рабочей ночи, он видел подобное лишь в кино, с истеричным плачем теперь пытаясь вырваться из рук молодого парня. Ким кричит, пытаясь дать отпор, но не выходит, его волокут по этажам, словно тряпичную куклу, не обращая внимания на его несуразные попытки отбиться и убежать. Он слишком слабый и уставший, больше похожий на мёртвую тень себя прежнего, да и куда он интересно побежит, если получится – кругом охрана, да и ноги не держат, разве что Бог поможет свалиться со ступенек, чтобы сразу умереть, лишь бы только не испытывать этот Ад насилия и разврата на себе. Хосок с ноги открывает дверь в знакомую комнату, наблюдая, как молодой альфа, следующий за ним, затаскивает рыдающего полуживого Джина внутрь и бросает на деревянный холодный пол, теряя к нему всякий интерес. Джею требуются секунды, чтобы прижать притихшего Пака к пошарпанной стене, нависнуть сверху над маленькой омегой и процедить буквально сквозь зубы, словно хищный зверь: – Ещё один промах, Чимин, и ни руки, ни ноги тебе больше не понадобятся, оставим только голову, чтобы кому-нибудь из клиентов подать к столу вместо рождественской индейки. Понял меня? – Альфа специально в конце повышает голос, прижимая поникшего взволнованного омегу к стене ещё сильнее, и получив быстрый утвердительный кивок, сдергивает с хрупких плеч грязный испачканный плед. Он уходит, громко захлопывая за собою тяжёлую дверь, а Чимин облегчённо выдыхая, тут же скатывает вниз по стенке, зарываясь пальцами в собственные волосы. Страшно, но их теперь хотя бы двое, переживающих жестокость и лицемерие зверей.