Любовь там, где в неё верят

Холодно, живот сводит неприятными спазмами, а во рту отвратительный привкус ацетона и железа, застряющий в горле мерзким комком слюны вперемешку со свернувшейся кровью. Слабые руки впиваются в дорогую кожаную обивку салона, а с разбитых губ срывается жалобное хрипение, даже не похожее на полноценный стон. Голова, словно налита свинцом, ударяет в самые болезненные точки, с трудом позволяя разлепить глаза. Всё плывёт. Джин неосознанно прижимает к себе озябшую руку, тут же начиная сжиматься от холода, собственное тело совершенно не слушается, слишком ослабленное и болезненное, губы дрожат, словно в нездоровом припадке, его накрывает паника. Тонкая ткань рубашки не спасает от мучительного озноба, но намного страшнее даётся невыносимая слабость, перемешенная с помутнённым сознанием. Он упирается трясущимися руками в сиденье и, пошатываясь, делает попытку приподняться, тяжело вдыхая морозный воздух, он смотрит на свои израненные ладони и пытается вспомнить, тут же начиная тихо скулить от накрывающего с головой страха. Он в машине, рядом никого. Это не сон, ему не привиделось, всё по-настоящему. С губ срывается тихое «Боже» и Джин беспорядочно начинает крутить головой в разные стороны, в панике пытаясь оценить, что ему делать. На осознание требуется несколько секунд, чтобы понять, что он здесь не один и переварить всё происходящее. Тело само вжимается в кожаную обивку спинки сиденья, когда омега с ужасом наблюдает за тем, что происходит за стеклом автомобиля, он прижимает к себе ноги, обвивая их трясущимися руками и, слышит собственное сбитое дыхание, так монотонное растекающиеся в звуках чужих голосов и криков. Джин просто смотрит вглубь огромного заброшенного здания, на несколько костров по центру и толпу людей, таких же ублюдков и преступников, что вчера ворвались к ним в дом. Холод, как и боль во всём теле отступают на задний план, на глазах наворачиваются слёзы, когда Джин вдруг понимает, зрителем какого представления он сейчас становится. На долю секунды он даже перестаёт дышать, замерев каменным изваянием, когда видит, как длинная японская катана за один удар, отнимает чужую жизнь, голова неизвестного мужчины падает на пол под радостные ликования толпы, а брызжущее кровью тело, заваливается на грудь. Джин кричит в немой агонии, зрачки сами расширяются от ужаса увиденного, грудную клетку сводит в приступе паники и, он дёргает дверцу автомобиля, тут же выпадая из машины. Воздух из лёгких выбивает от удара о землю, а тело обжигает новой волной боли, но Ким не обращает на это внимание, вырывая желчью. Его всего трясёт, лицо перекашивает от неприятного привкуса во рту, он пытается откашляться, на коленях начиная ползти в сторону по ледяному бетонному полу, хочется сбежать, как можно дальше. Колени и ладони моментально стираются в кровь от мелкой бетонной пыли, что царапают нежную кожу, причиняя ещё больше боли, а с губ срываются всхлипы, слишком сильно для такой слабой испуганной омеги. Его маленькая глупая наивность, даже не позволяет ему предположить, что этот неумелый побег не остаётся незамеченным, ведь открытую дверь и удар его тела об пол, прекрасно слышали, с лёгкой усмешкой на губах уже отправляя своего человека на разведку. Массивные чёрные ботинки и неспешные шаги в его сторону – это единственное, что Джин успевает заметить, когда его, лежащего в рыданиях на бетонном полу, крепко хватают за ворот рубашки, отрывая от земли и, тут же наносят хлёсткую пощёчину со всей силы по лицу. Мир перед глазами, словно заискрился, когда он безвольным телом падает обратно, вновь на бетон, а потом носок чужой тяжёлой обуви ударяет в живот, окончательно выбивая из него остатки самоконтроля. Джин замирает, сворачиваясь от боли в позу эмбриона, губы отчаянно пытаются вдохнуть воздух, но всё бесполезно, с них срывается лишь глухой хрип, а на побитом сером лице вновь сверкают новые горячие дорожки слёз. С ним не церемонятся, тот альфа, что вчера нёс его на руках от дома до парковки, теперь, как настоящий палач, больно вцепился ему в запястье и поволок слабое трепыхающиеся тело в центр здания, волоча по полу и ещё больше при этом обдирая нежную кожу омеги о бетон. Его бросают под ноги главаря, сидящего в вальяжной позе на старом стуле со спрятанными в карманах руками, альфа даже не смотрит на него, а Джин тут же сжимается от боли и отчаяния в маленький комочек, потерянно смотря перед собой на серую поверхность пола. Дрожь в теле усиливается, тяжёлое дыхание теперь сопровождается скулением, а вокруг всё продолжает набирать обороты, неподалёку кто-то истошно кричит, умоляет о пощаде, слышатся удары и снова в воздухе свистит катана. Джин даже не замечает, как начинает кусать собственные кончики пальцев, чтобы заглушить свой плач, он не обращает внимания и на задравшуюся рубашку, что теперь открывала полный обзор на его оголённые ягодицы. Сложно было поверить, что избитая рыдающая омега, может вызвать хоть какой-нибудь к себе интерес, но как выяснилось, в толпе этого зверья – может. Бородатый ублюдок с татуированным лицом подсел так неожиданно, что Сокджину понадобились целые долгие секунду, прежде чем почувствовать чужие прикосновения к собственному телу. Мерзко и отвратительно. Он дёргается, пытаясь отстраниться, но тут же замирает, когда видит в чужих руках пистолет. – Будешь выёбываться, выстрелю прямо туда, – Дуло ствола неприятно проходит по его ногам и бёдрам, опускаясь на округлые ягодицы и проталкивая конец оружия между ними, как бы намекая, куда угодит пуля, если будет спущен курок. Угроза срабатывает, и Джин лежит смирно, продолжая трястись от происходящего, он плохо понимает, на чём именно стоит сосредоточиться, на чужих мерзких прикосновениях, или на том, что за его спиной кому-то пытаются вспороть живот в целях очередного наказания. Грубые руки мужчины переворачивают его к себе лицом, опуская ладонь на промежность в настырной попытке облапать стройное тело, как можно больше, и плевать, что омегу трясёт, словно психбольного при электротерапии. Тогда Сокджин впервые поднимает затравленный взгляд на главаря, валяясь у того в ногах и тихо поскуливая от отвратительных прикосновений местного ублюдка-извращенца к своему телу. Удивительно, но альфа обращает на него внимание, с нескрываемой улыбкой даря свысока несколько быстрых зрительных секунд, он подмигивает одним глазом, словно давая понять, что всё только начинается, и тут же отворачивается от омеги, с интересом наблюдая за происходящей экзекуцией. А Джин в пелене расплывчатой картины наблюдает, как кому-то на заднем плане отсекают руку и это становится последней каплей, он кричит, отталкивает от себя руки постороннего альфы и снова кричит, даже не понимая, что его охрипший голос сливается и глохнет в толпе больного завывания толпы. Намджун морщится от этой выходки и жестом подзывает своего человека, отдавая короткий приказ. – Хан, съебись отсюда, – Снова тот парень, что приволок Джина сюда, теперь он грубо отталкивает настырного альфу подальше от омеги и выполняет приказ: отрывает от бетонного пола дрожащее слабое тело, тут же закидывая себе на плечо и, больно шлёпает по обнажённой коже, требуя замолчать. Его уносят подальше от кровавой расправы, заносят в одну из тёмных комнат и бесцеремонно бросают на прогнивший сырой матрас, пристёгивая тонкое запястье к проржавевшей батарее. Всего полчаса, прошло с того момента, как он очнулся, всего полчаса, муж никогда с ним так не обращался, никогда. Это зверьё намного хуже, страшнее, он хочет домой, обратно к супругу. Джин лежит, съежившись от холода и боли на пропахнувшем прелью и отходами матрасе и с ужасом наблюдает, как в комнате вокруг него сидят другие омеги, их не так много, но они есть. Кто-то лежит без сознания, кто-то безучастно смотрит в стену, другие стоят у двери, издалека наблюдая за бесчеловечным представлением, что устроили бандиты. Сокджин поджимает под себя ноги, стараясь спрятать ещё и лицо, больно смотреть на такое количество израненных душ, но ещё больнее осознавать, что он теперь в их числе, навсегда, ему не выбраться отсюда. Долгие минуты ожидания, превращаются в кошмар, время начинает тянуться словно вечность, холод даёт о себе знать ещё сильнее, сковывая и одновременно вызывая неподконтрольную дрожь, тело начинает нещадно ныть, особенно в тех местах, куда пришлись удары. Когда-то белая рубашка, теперь превратилась в серый кусок ткани, пропитанный кровью, пухлые губы саднило от кровоточащих ранок, а низ живота тянуло от недавнего удара и голода. Джин то и дело смахивал с собственного лица грязными ладонями горячие слёзы, ощущать влагу на лице было слишком мерзко, он кусал губы и со всей силы сжимал кулаки так, что ногти впивались в израненную кожу, отчаяние и обречённость накрывали с головой. Он отворачивался всякий раз, когда у него на глазах агрессивные пьяные альфы раскладывали прямо на полу полуживых несопротивляющихся омег, ревел ещё сильнее, когда его обливали пивом, находя подобное забавным. Он всё никак не мог успокоиться, плача без остановки, но больнее всего было от очередного удара в живот, он не выдержал, перестав контролировать собственную физиологию, сходив прямо под себя, от чего чувство мерзости и презрения к самому себе, усилилось в стократно, окончательно растаптывая остатки и без того его жалкой гордости. Голова шла кругом, а тупая бьющая по самым нервам боль, затуманивала сознание, частично отключая воспалённый мозг и топя перевозбуждённый организм в пучине мучительного прерывистого сна. Время тянулось, словно в замедленной съёмке, Джин даже не сразу понял, что за ним пришли. Он с трудом понимал, как здесь оказался, кто все эти люди, почему его вновь пинают тяжёлым ботинком по ногам, перед глазами стояла пелена. Он смотрел потерянным затравленным взглядом на двух своих палачей и даже не понимал, что начинает скулить ещё сильнее, моментально проваливаясь обратно в омут беспокойного сна. – Фу, блять, мерзость, – Один из них отстегнув его руку от батареи, с пренебрежением вытер собственные ладони о штаны, скривив лицо в презрительном жесте. – Джей, ты как хочешь, но я к нему даже прикасаться не буду. – Альфа отступил назад, пропуская напарника ближе к омеге. – Какого хуя мы вообще с ним столько возимся? – Да расслабься ты, – Лёгкий довольный смех над головой и Джин чувствует сквозь полубредовую звенящую тишину, как его ощутимо бьют по щекам, вынуждая разлепить глаза и прийти в себя, черты чужого лица расплываются, а с губ срывается жалобный стон. – Слышь, кукла! Вставай, давай, твой маленький кошмар ещё не закончился, – Сокджин пытается переварить в голове сказанное, тяжело вздыхая, он и рад бы был подняться, чтобы не злить этих парней ещё сильнее, но тело, словно ватное, пульсирует от боли и одновременно не ощущается от жуткой слабости и страха. Его грубо тянут за предплечье, вынуждая оторваться от матраса и сесть нормально, требуется несколько долгих секунд, чтобы чёрная масса перед глазами и головокружение прошли, а потом Джин чувствует, как что-то горячее бежит по подбородку, растворяясь привкусом железа во рту. У него из носа пошла кровь, просто так, видимо сказалось перенапряжение, а вслед за красной жидкостью пошли и слёзы, он снова плачет от жалости и обиды за самого себя. – Да, заткнись ты, блять! – Альфа злится, требуя перестать реветь, вот только произносит он это не столько с агрессией, сколько с плохо скрываемым сожалением, ведь как бы там ни было, но тяжело наблюдать за тем, кто попал сюда не по своей вине. – Давай, пошли. Ему помогают подняться, грубо толкая вперёд на выход. Озябшие босые ноги то и дело заплетаются, спотыкаясь друг об друга, а Джин непослушными руками старается держаться хотя бы за стены, медленно следуя за своими палачами. Он вбирает разбитыми губами морозный воздух в здании, пропахший пылью, кровью и чужим потом и с трудом сдерживает слёзы, понимая, в какую яму угодил. Он осознаёт, насколько жалко выглядит со стороны, чувствует всё это, каждой клеточкой своего тела, ощущая содранную до мяса кожу, грязь под ногами, дикую слабость и животный страх, оплетающий всё внутри тупой безнадёжность и обречённостью, словно сорняком. Они идут недолго, всего каких-то десять метров, заходят в одну из комнат, тёмную, сырую, с одинокой тусклой лампой на потолке и поломанной мебелью, разбросанной вокруг. Джин от удара падает в ближайший угол, тут же прижимаясь спиной к холодной бетонной стене, ему страшно, он напуган, но глаза всё же поднимает, осматривая тьму вокруг себя. Они здесь ни одни, в противоположной стороне горит яркий огонёк фитиля от сигареты и Джин тут же шарахается в сторону, боясь даже взглянуть на человека, превратившего его и без того несчастную жизни в первый круг сумасшедшего Ада. Вот только мужчина на него не обращает никакого внимания, он спокойно курит, прислонившись к деревянной парте и только с радостной усмешкой на губах, кивает своим помощникам на одинокую фигуру другой побитой омеги, совсем ещё ребёнка, что послушно сидит у него в ногах со связанными впереди руками. – Ащщ… да ладно! Чимин, сучка ты такая, – Альфа, что ещё недавно отстёгивал Сокджина от батареи с нескрываемым отвращением, теперь, словно зверь сорвался с места, с ядовитой улыбкой надвигаясь на свою жертву. Джин старается не смотреть, отвернувшись в сторону, он просто слушает со слезами на глазах, как незнакомая ему омега кричит от боли, получив сильный удар по лицу, потом ещё один и ещё, а дальше слабое хрупкое тело грубо поднимают и с грохотом опрокидывают на деревянную парту, нависая сверху. – Что, блять, не получилось сбежать, а? Не получилось? На меня смотри! – Грубый звериный голос бьёт по стенам, альфа не реагирует на жалкие просьбы младшего не делать ему больно, просто переворачивает безвольное тело на живот и, стягивая штаны с омеги, расстёгивает собственную ширинку, тут же преступает к очередной экзекуции. – Да, Гук~и, отымей его, он наверняка соскучился по члену, – Главарь с усмешкой отдаёт приказ, который и так уже раньше времени стал приводиться в исполнение, он выбрасывает недокуренную сигарету и, потеряв всякий интерес к парочке рядом с собой, медленно приближается к Сокджину, присаживаясь рядом с трясущейся омегой на корточки. – Ну-ну, кукла, не плачь, – Лёгкая улыбка и хриплый голос заставляют Джина сжаться ещё больше, но особенную дрожь вызывает чужое грубое прикосновение, альфа несколько раз наигранно ласково проводит по грязным волосам омеги, а потом с силой тянет на себя, заставляя повернуть голову: – На меня смотри. Ты сегодня выглядишь хуже, чем обычно. – Главарь и его помощник, всё это время стоявший у двери, тихо смеются между собой, а Джин уже не знает, отчего плачет больше, от страха или унижения. – За что вы так? – Разбитые сухие губы выдают тихий скулящий вопрос, не хочется попадать под горячую руку, но отчаяние вынуждает спросить, ведь ещё ночью Сокджину казалось, что в этом альфе всё-таки есть что-то человеческое и живое. Не мог же человек с настолько каменным сердцем, так осторожно обрабатывать ему раны на лице и думать, чем накормить просто так, потому что захотелось поиздеваться. Вот только проблема в том, что маленькая глупая и наивная душа Джина, что столько раз сталкивалась с несправедливостью и болью, так и не смогла вынести урок, что в этом мире выживают лишь прогнившие внутри, потому что никакой доброй сказки не бывает. Миром правят деньги и сила, два антагониста гуманистической утопии несуществующей картины мира. – Видишь ли, в чём дело, кукла, – Альфа тяжело вздыхает, с неким странным сожалением смотря на рыдающего маленького котёнка рядом с собой. – Твой нерадивый муженёк, даже не попытался сделать вид, что попробует вернуть мне мои деньги, он просто съебал в туже самую ночь, как мы вас навестили. Понимаешь? Твой муж сбежал! – Тон голоса становится жёстче, а Джин уже прижимает ладони ко рту, пытаясь заглушить громкий крик отчаяния, для него это конец, его бросили, сбежали, оставили одного, обрекая на мучительную болезненную смерть от рук бандитов и за что спрашивается? Разве он хоть чем-нибудь заслужил такой судьбы? Хоть чем-нибудь, хотя бы раз? – Если я сейчас начну потрошить тебя на куски, как думаешь, он придёт за тобой? Намджун спрашивает, но задаёт скорее риторический вопрос, чем ожидает получить ответа, он больше не смеётся, улыбка с лица пропадает, потому что где-то в глубине души он прекрасно понимает, что наказывает ни того. Он не хотел, чтобы так получилось, кукла должна была его просто развлекать по ночам, но всё пошло не по плану, этот ублюдок сбежал, а его подстилка осталась у Кима в руках, жалкая и беззащитная. Нам понимает, что слишком резко познакомил это маленькое впечатлительное создание со своим ужасным миром, слишком грубо обошёлся с такой эмоциональной крохой, но разве его, человека, что с безразличием убивает людей самыми извращёнными способами, может волновать судьба этой бесполезной куклы? Для Кима ответ очевиден, он есть только у самого себя, всё остальное просто мусор, из которого либо извлекают пользу, либо безжалостно утилизируют. Он всё равно не собирался держать эту игрушку рядом с собой двадцать четыре на семь, поэтому пускай не жалуется. Вот только внутри всё равно что-то колет, дробит на мелкие кусочки, потому что рядом с ним омега, потому что она напугана и потому что то странное приятное ощущение интима от прошлой ночи никуда не исчезает, хочется попробовать ещё раз, убедиться, что ему тогда не показалось. – Где он может быть? – Молчание прерывается спустя долгие минуты чужих всхлипов и криков на заднем плане двух омег одновременно. Намджун не сводит глаз с рыдающей куклы, смотрит на то, как озябшее избитое тело жмётся к холодной стене, как дрожат плечи и ноги с содранной кожей во многих местах, как когда-то его белая рубашка теперь превратилась в кусок рваной серой тряпки, пропахшей кровью, пылью и дешёвым пивом. Зрелище отвратительное, но он сам до этого довёл, сам хотел так наказать. – Повторяю свой вопрос! – Альфа резко бьёт кулаком в стену, прямо перед лицом омеги, переходя на пугающее рычание. – Я-я… я не знаю, – Джин всхлипывает, сквозь слёзы пытаясь выдавить из себя слова, он всё ещё никак не может поверить, что муж оставил его, сбежал, бросив на съедение этому зверью. Мужчину ответ не удовлетворяет, он выхватывает из рук помощника бутылку с водой и выливает всё её содержимое на голову омеги, шипя сквозь зубы «а ты подумай», после чего бросает кусок пластика в Сокджина, Намджун доведён до крайности. – Не знаю, у него нет никого, я не знаю, к кому он мог пойти. – Джин скулит, тут же обхватывая себя ладонями за плечи, потому что становится невероятно холодно, теперь зуб на зуб не попадает, а грудная клетка начинает болеть от бесконечного плача, хочется, чтобы уже просто пристрелили, перестали мучить и издеваться. Намджун кусает губы, тяжело дыша, это не проблема, он найдёт эту мразь, в любом случае найдёт, ни одна другая банда против него не посмеет пойти, ему выдадут этот мешок с прогнившими костями, сдадут с потрохами, злит только то, что он него посмели сбежать, кинуть, самоубийцы конченные. Ким выдыхаем, понемногу успокаиваясь, смотрит на то, как Чонгук застёгивает ремень на джинсах и на шмыгающую носом у него в ногах изнасилованную омегу, всё должно идти по плану, провинившихся следует наказать и указать им, где их жалкое место. – Я найду его, в любом случае, и когда это произойдёт, я вас обоих выпотрошу, как дешёвую рыбу на рынке. – Намджун говорит с настолько непоколебимой уверенностью в голосе, что Джин верит, верит, как никогда, теперь выходит, что это лишь вопрос времени, сколько ему жить осталось. – Чимин, шлюшка ты моя непослушная, а что касается тебя, то твой проступок прощается в последний раз. – Ким присаживается рядом с такой же запуганной и затравленной омежкой, впивается в волосы, вынуждая смотреть на себя: – Эту неделю обслуживаешь всех бесплатно, я позабочусь, чтобы тебе достались самые лучшие извращенцы этого города, но если ещё раз выкинешь что-нибудь подобное, я тебя лично без анестезии вскрою на хирургическом столе, ты меня понял? – Чимин послушно кивает, вытирая слёзы с пухленького лица. – Подготовишь для меня морально эту поломанную куклу на сегодня и объяснишь ему, в какой позе и как именно я больше всего люблю, чтобы мне понравилось, хорошо? – Приторно ласковой голос в конце смешивается с невероятно странной утробной угрозой, исходящей от альфы, поэтому омега напрягшись, неуверенно кивает, боясь разозлить бандита ещё сильнее. – Отлично. – Намджун отходит, задерживаясь лишь на пару секунд рядом с Джином, он наклоняется, шипя сквозь зубы в самое ухо: – Обслужишь меня сегодня ночью. Мужчина с одним из помощников уходит, оставляя омег на попечении того самого Джея, что всё это время стоял в дверях со скрещенными руками и с невероятно безобидной улыбкой на лице, которая в таком месте скорее казалась сумасшедшей, чем доброй и мягкой. Если бы только альфы знали, могли бы увидеть то, насколько горькое и горячее отчаяние плескалось в глазах у обоих омег, с такими разными судьбами, но одинаковой болью в душе, если бы они только могли это сделать…