бессильный враг — наш лучший друг

«Человек-Паук — новый Мститель, сумевший сорвать коварный план лжегероя Мистерио» Квентин нервно кусает губы, переключая канал, но там его ждёт вся та же сенсация. В каждой чёртовой передаче и в каждом чёртовом эфире эти ублюдки-ведущие перемывают ему кости. Для них идея господства и мести непостижима. Все эти люди — всего лишь сборище безвольных крыс, считающих ублюдков вроде Старка богами. Поступки Бэка кажутся им бредом, противоречащим установленным нормам. Но кто придумал эти нормы? Их идол — Железный Человек. Как иронично, ведь когда-то и сам Квентин руководствовался его правилами, шёл на поводу и довольствовался установленной им диктатурой. Ровно до того момента как этот идеализированный кусок дерьма показал своё истинное лицо. Лицо, схожее с лицом тех, с кем он так упорно боролся или делал вид, что борется. Он ничем от них не отличался, улыбаясь голливудской улыбкой на камеру и растаптывая жизни своих подчинённых за кулисами этого убогого театра. Так же он и растоптал жизнь Квентина. Сломал его и разрушил все начинания. Амбиции, планы, идеи, гипотезы. Отнял все надежды и оставил без всего, что было ему дорого. От одной мысли о Старке все тело сковывает гнев. Мужчина щёлкает пультом, телевизор выключается. На сегодня достаточно. Он с омерзением смотрит на погасший экран. Старк вынудил его действовать. При его жизни у Бэка не было такой возможности, но после кончины… Мстители фактически распались, в следствие чего Земля стала так уязвима. Вакансия народного героя была открыта, так почему же не занять её? Всего-то и надо было придумать образ с лиричной историей, найти несколько таких же униженных Старком людей и мальчишку, доверяющего каждому встречному. И все, дело в шляпе. И все шло отлично, пока малолетняя пассия этого глупца не нашла обломок одного из его гаджетов. Он сжимает кулаки. Злоба душит, ударяя в виски и сжимая горло. Все было так хорошо, так правильно. Но юнец победил. Сломал его так же, как это когда сделал его наставник. Но единственное, что он не смог у него отнять — это жизнь. Не смог нажать на курок и пустить в него пулю. Не смог приказать сделать это дронам. Он помиловал его, но этого факта Квентин ненавидел его лишь сильнее. Питер отпустил его, дав шанс скрыться, пуститься в бега и никогда не появляться ему на глаза. Зря, очень зря. Мальчишка совершил роковую ошибку.

***

Тони когда-то говорил, что слава пагубно влияет на человека. Кем бы он ни был раньше, чем бы ни занимался и как бы себя ни вёл — успех сделает из него бездушную куклу, способную только играть на публику. Старк неоднократно упоминал и то, что неосознанно стал жертвой всего этого концерта, устроив шумиху ещё в тот момент, когда героически вылез из плена, сумев выжить со шрапнелью в груди, стремящейся к сердцу. Питер так не хотел. Не хотел быть тем, о ком без умолку трещит пресса; тем, у кого бесконечно берут интервью; тем, кого в костюме могут просто остановить на улице, чтобы попросить совместное фото. И, в конце концов, сама мысль о том, что звание героя можно получить лишь после того, как придётся публично разгромить человека (пусть и с не самыми разумными целями) — была всецело отвратительна, заставляя едва заметно морщиться, когда в одном предложении употреблялась связка слов «мост», «Мистерио» и «прощение». Это было не прощение, нет, совсем не оно. Скорее что-то, больше напоминающее жалость и понимание, потому что, возможно, Человек-паук и был воином, но не убийцей точно. Поэтому наведённый на другого человека Глок вместо предсказуемого выстрела с глухим треском превратился в сжатое сильной хваткой металлическое нечто, а тот, кого окрестили преступником, был отпущен на все четыре стороны, для нагнетания обстановки получивший слабенькую угрозу тюрьмой. Таким никогда не дают амнистию, Паркер это знает наверняка, но правительство, скрипя зубами и мысленно проклиная всё, на чём свет стоит, согласилось закрыть на абсурдную ситуацию глаза, пообещав, что скоро СМИ умолкнут, а юный герой снова сможет патрулировать улицы и не ожидать появления неадекватных фанатов за ближайшим углом. Вопросы о новом Железном Человеке не вызывали ничего, кроме чудом сдерживаемой агрессии и разочаровании в самом себе. Питер не мог стать таким же даже на одну сотую процента, не говоря уже о полном замещении почившего мужчины, после трагичного ухода которого жизнь немного потеряла свои прежние яркие краски, на какое-то время оставив лишь тусклую серость, до абсурда пессимистичные прогнозы на будущее и вырванный будто из самой души кусок чего-то важного. После символичной победы чувство собственной значимости для страны и народа, если и не пробивало потолки, то неплохо выросло. Дышать полной грудью всё равно не получалось — кошмары преследовали едва ли не каждую ночь, а стойкое ощущение одиночества, которое Мишель тщетно пыталась скрасить своим присутствием, не покидало ни на минуту. Спасение, как ни странно, нашлось в получении лошадиной дозы адреналина. Свистящие возле виска пули, блеск ножей под светом уличного фонаря и почти физическое ощущение опасности разгоняли кровь до, казалось, скорости света, побуждая действовать на пределе своих сверхчеловеческих возможностей. Игры с огнём, впрочем, никогда не были безобидными, поэтому неудивительно, что очередная вылазка вместо облегчения принесла кучу проблем. Первая — в виде неплохо вооружённой мини-армии, настроенной крайне недружелюбно; вторая — в виде отсутствия паучьего чутья благодаря какому-то химикату, распылённому в помещении; и третья — в виде уцелевшего тела, которое после не самого продуманного побега из последних сил несло само себя в ту сторону, где его точно быть не должно. Действующий адрес Бэка в голове (Питер никогда не признается в том, что это выбито чуть ли не золотыми прописными буквами в подсознании) мигает красным, как чёртов маяк для забредшего в бухту корабля, заставляя сосредоточиться и идти, — именно идти, потому что последняя паутина закончилась ещё на этапе «не дать окончательно сделать из себя сито», — практически наощупь. Ножевое ранение в плече, огнестрел в районе рёбер и тотальная потеря здравого рассудка игнорировались регенерацией, как назойливая муха, окуная не готовый к такому стрессу организм в настоящие страдания обычных людей, способных в полной мере чувствовать боль и отчаяние. Весь мир в глазах выглядит сюрреалистично, то растягиваясь в длинную полоску с разными оттенками, то сжимаясь в одну маленькую белую точку, раздражающе скачущую перед лицом. Тёмная дверь, нахождение возле которой раньше казалось полнейшим абсурдом и сумасшествием, двоится и расплывается, а два сбивчивых удара окровавленными костяшками по ней и рваный выдох становятся последней тратой энергии перед тем как обессилено привалиться к прохладной поверхности, крепко зажмурившись. — Давай же, — слишком тихо, слишком беспомощно и жалко, но на большее не хватает ресурсов. Лишь бы Квентин вспомнил о том, кто виновник того, что сейчас он мирно сидит в четырёх стенах, а не гниёт в могиле или за решёткой. Лишь бы понял.

***

Квентин просыпается в холодном поту, судорожно хватая ртом воздух. Кошмары, слишком реалистичные, чтобы быть просто отблеском фантазии Морфея. Нет, эти пугающие сны несли в себе все худшие моменты его прошлого. В какой-то степени, он был рад им. Ночные ужасы вдыхали в него жизнь, а страх служил кнутом, подстёгивающим продолжать этот день. Квентин смотрит в окно. Хмурое небо, исчерченное нитями протянутых кабелей. Далёкий и грозный мир, подстать его внутреннему состоянию, который Бэк вынужден созерцать лишь через пыльное стекло. Теперь он предпочитает не соваться туда, за стены своей обители. Мужчина не боится самосуда от людей или позора неудачника, нет, ему просто нравится быть мёртвым в глазах окружающих — призраком, байкой, которую можно рассказывать на ночь детям. Но идти на эти улицы, смотреть в глаза этой серой массе… Он не может. Он любил мелькать на глазах у публики тогда, во время былого величия и славы, во время туманного занавеса, созданного им и его командой, во время вселенского признания и обожания. Но сейчас он не соответствовал этой легенде. Даже не жалкая пародия, а простой маленький человешика, такой же как и все. Мистерио был знаком всем, Квентин Бэк — никому. Проще было сидеть в четырёх стенах, люто ненавидя все живое и умершее, и платить соседскому мальчишке, чтобы тот покупал ему продукты. Лжегерой поднимается с постели и понуро плетётся на кухню. Он потерял интерес к пище, но потребность все же сохранилась. Поиск банки с кофе не имеет успеха. С чаем тоже. Это не его дом. В своём доме ты знаешь каждый уголок, каждую полку. В этой квартире Бэк чувствовал себя чужим, будто приехал в гости на пару дней и задержался на пару месяцев. Изгой, забившийся в эту нору. Разве так он представлял себе свою жизнь? Добровольное заточение в трущобах? Он опускается на скрипучий стул и проводит пальцем по подбородку, волосы колют пальцы, а ухаживать за растительностью на лице и мысли нет. Бессмысленно. Мужчина косится на часы, но цифры расплывпются в одно мигающее пятно. Ухудшение зрения — ещё один побочный эффект изоляции. Сколько сейчас времени? И какое время суток? Что-то подсказывает, что ночь, до рассвета ещё далеко. Бэк потерял счёт времени. Заключённый в тюрьме одиночества и тлена, он отошёл от тенденции следить за стрелками будильника, смотря туда лишь иногда. Какое сегодня число? Битва на мосту была три месяца назад. Или четыре. Вероятно, полгода назад. Квентин хмыкает, устало потирая виски. Как там говорил Эйнштейн? Единственное оправдание для существования времени — то, что все не происходит в один момент? Да, жить в прострации, не опираясь на какие-то рамки легче. Цифры поглощают тебя с головой, ты гонишься за чем-то, боясь упустить это самое время, но чем всё заканчивается в итоге? Провалом. Сраный кофе. Он резко поднимается и рывком выдвигает ящик из стола. Часть содержимого со звоном падает на пол. Та же участь постигает и соседний отсек. Нету. Он распахивает двери шкафчики, из которого вырывается запах чёрного перца. Вот и проклятая стекляшка. Он откручивает крышку, берет с полки не очень чистую кружку и ложку. Руки трясутся и чёрный порошок сыпется мимо чашки. Квентин повторяет попытку, но тщетно. Пальцы ходят ходят ходуном, не слушаясь хозяина. — Блять. Ругательство отбирает последние моральные силы. Он швыряет банку в стену, озлобленно рыча, будто загнанный зверь, не сумевший справиться к капканом. К горлу подступает комок. Он пятится к стене и сползает по ней на пол. Рот раскрывается в немом крике. Он потерял контроль. Над своей судьбой, теперь над своим телом. В голове мелькает мысль о бритвенном лезвии, лежащем в ванной. А почему бы нет? Почему не закончить все это? Почему не поставить точку? Он одержим местью, даже сейчас, когда даже думать о ней — сущее безумие. Да, момент настал. Жизнь разрушена и восстановлению не подлежит. Больше его здесь ничего не держит. Тук. Едва слышимый удар отвлекает его от раздумий. Квентин нервно оглядывается вокруг. Звук шёл из коридора. Абсурд. За все время к нему никто не приходил, так кто же мог заглянуть в такой час. Тук. После второго удара наступает гробовая тишина. От этого на душе становится ещё тревожнее. Мужчина бежит к входной двери и смотрит в глазок. Пусто. Дети балуются? Исключено. На дворе ночь. Он снимает с крючка ключ и вставляет его в замочную скважину. Щелчок. Бэк боязливо нажимает на ручку. Никого нет. Показалось. Мужчина облегчённо вздыхает Он тянет створку на себя и машинально опускает взгляд. — Блять. На сей раз нецензурное выражение вполне обосновано. На земле, в луже крови, сидит человек, которого он ненавидит до мозга костей. Питер Паркер. Полуживой Питер Паркер.

***

Регенерация решает окончательно и, кажется, бесповоротно отправиться в затяжной отпуск, докинув ослабленному донельзя телу остатки ощущений: жгучая боль чуть ниже грудной клетки, невыносимое адское пекло в голове, глазах и плече. Чудесная комбинация для того, кто пока умирать, вроде как, не собирается. Питер не может вспомнить, когда ему было хуже, чем сейчас. Даже в той чёртовой битве с Таносом, оставившей огромный уродливый шрам на не совсем сформировавшейся психике, он отделался одним единственным сбоем системы в навороченном костюме, напоследок подаренным Старком, и отказом нескольких железных паучьих лап за спинкой. Сейчас же усовершенствованной брони на теле нет, — отказался от носки, как дань уважения погибшему герою и как напоминание о том, что без отпадного костюма, способного самостоятельно шинковать инопланетян, он хоть чего-то стоит, — поэтому рваный в некоторых местах спандекс позволяет оценить масштаб катастрофы: увидеть разошедшуюся до мяса кожу, окровавленные раны и тёмно-фиолетовые гематомы. А отсутствие маски (зачем скрываться дальше?) позволяет Бэку уцепиться взглядом за огромные, чуть ли не выходящие за пределы радужки зрачки, окончательно поплывший взгляд и покрасневшие белки глаз. Фигура Квентина тоже расплывается в глазах, и правильно опознать личность стоящего рядом человека удаётся только благодаря широким плечам и тёмному вороху волос. А ещё по идеально заученному адресу, да, по которому Питер смог бы его найти, даже будучи мёртвым на семьдесят процентов. Попытка встать и пройти хотя бы пару метров, кажется, изначально была обречена на провал, но Паркер слишком не привык сдаваться. Первое движение с опорой на стену отзывается в голове очередной вспышкой боли и заставляет плюхнуться обратно на окровавленное место, застонав, но не оставляя цели. Во второй раз Питер наконец поднимается одним неуклюжим рывком, путается в воздухе, своих ногах, собственной тени, отбрасываемой на тёмную шершавую поверхность, и падает в чужие руки, загнанно дыша и хватаясь за плечи, как утопающий за соломинку. — Было некуда… больше… пойти… — хрипит он с короткими перерывами на те моменты, когда нужно жадно ухватить ртом воздух, кажущийся слишком горячим, и до треска натянуть тонкую ткань под пальцами. К чёрту. Квентин может его убить, тем самым облегчив страдания, и даже за это горе-герой будет благодарен. Потому что они не друзья, не старые знакомые, готовые в любой момент пообщаться на отдалённые темы вроде самочувствия миссис Монаган из соседнего квартала. И Бэк точно не обязан помогать, глупо проигнорировав всё, что было до этого.

***

— Паркер… Паркер, какого чёрта… Их диалог не имеет смысла, парень оглушен болью. Вот он. Вот шанс Квентина. Нитка, ухватившись за которую, он сможет вырваться. Он сделает это. Сейчас или никогда. Он… Квентин немного присаживается, давая возможность опереться на себя. Слабеющие руки парня хватаются за плечи некогда врага, а сейчас спасителя. Питер хрипло дышит, цепляясь за Бэка. Свитер в секунду пропитывается кровью незванного гостя, прилипая к торсу. Паркер корчится, судорожно втягивая носом осенний воздух. Одной рукой мужчина охватывает пояс мальчишки, пытаясь не обращать внимания на его болезненный стон и хлюпающую от сочащейся крови плоть под подушечками пальцев, другой же сжимает запястье Пита, дабы не дать ему упасть. Собственное дыхание сразу сбивается, он пыхтит от натуги, но всё же тащит свою еле живую ношу внутрь. Ноги молодого человека безвольно волочатся, но рот все ещё произносит какие-то отрывистые фразы. — Держись. Подожди секунду. Бэк отстраняется от Питера, аккуратно его придерживая, пока парень приваливается к стене. Одним движением хозяин квартиры сметает все со стола, освобождая поверхность, а затем возвращается к юноше, вновь давая ему опору в виде себя. — Давай, перебирай лапами. Он пытается сказать как можно более раздражительно, но в голосе явно читается испуг. Он боится за жизнь этого выродка? Нет уж, увольте. Квентин укладывает Паркера на стол. Грудь Паука вздымается и опускается, а глаза обволакивает пелена, делая взгляд каким-то опьяненным. — Не вздумай умирать, кусок дерьма. Не на моей кухне. И что теперь делать? Оставить его здесь? Дать этому чёрту отправиться в мир иной, а потом жить припеваючи? Или достать из ванной то самое лезвие и прекратить его мучения, а заодно и свои? Внезапно лицо Бэка озаряется хищной улыбкой, такая же горела на его лице, когда он обманом получил Э.Д.И.Т. Нет, Паркеру рано умирать. Он может еще пригодиться.