so ist es immer

— Какой же ты чертов выскочка, Леви. В палате лазарета очень темно; на всех четырех каменных стенах только один факел, и тот, кажется, гаснет. — Ты никогда меня не слушаешь. Я ведь уже просил… Эрвин сейчас очень нервный, потому что в голове весь день стоит только одна картинка. Он отвлекся всего на секунду тогда, близ леса, на вылазке, и это была невероятно огромная ошибка: к нему тут же потянулась рука. Пальцы, наверное, были размером с самого Эрвина — он ничего не успел рассмотреть и почувствовать от неожиданности, но, возможно, он бы не успел и замахнуться мечами. И, возможно, его бы разорвали. Он не совсем помнил, как именно всё случилось, но Леви его определенно спас. Он то ли приземлился неудачно, то ли всё-таки получил по ребрам массивной рукой, то ли врезался в какое-то препятствие: итогом в любом случае являлся разбитая голова и сломанная рука. Как же так вышло? Было действительно ужасно видеть Леви в крови; выронившего мечи, упавшего как-то совсем неестественно для живого человека на землю, тихо матерящегося себе под нос от боли, потому что он ещё и спиной ударился, не считая перелома — и от такого зрелища Эрвин не скоро оправится. Пришлось водрузить Леви на своего коня, сесть спереди, заставить зацепиться за спину и проскакать немного назад, к повозкам с ранеными, а потом продолжить движение вперёд. И вроде бы целых десять часов прошло, но они только сейчас смогли увидеться. — Не пыли, Эрвин. Знаешь же, что я спас тебя. Эрвин хмыкнул. Неправильно он, конечно, сделал. Сразу же с порога начать предъявлять раненому человеку какие-то претензии — это как минимум некрасиво, но можно списать на нервы, так что ещё есть шанс исправиться. — Прости меня. У Леви забинтована рука и часть головы, на белом, прочном бинте большие пятна крови. Но выглядит, к счастью, не так плохо, как могло быть, исходя из зрелища за стеной. Ноги целы. Позвоночник цел. Ребра целы. — Больно? — Немного, — попытался пошевелить сломанной рукой и скривился. — Но ходить я, вроде бы, могу. — А спина в порядке? — Там не сломано ничего, сказали. Так что всё отлично. Сомнительное, однако, отлично, но Эрвин всё равно с облегчением выдыхает. Уж было подумал, что Леви сильно повредил голову или позвоночник — а эти места ужасно опасные. Руки — это не страшно, они у разведчиков только так ломаются. — Говорил тебе, что если будешь не думая лезть вперёд, то переломаешься, — продолжил Эрвин. — Допрыгался. Держи позиции и всегда подключай к атакам товарищей, я же просил. — Завёл шарманку. Леви изо всех сил старался выглядеть раздражённо, но было отлично видно, что он расслаблен. Эрвин докучливый, назойливый и помешанный на теории и дисциплине, это поведение раздражало, но было уже настолько родным, что Леви всё равно как-то по-своему радовался. Думал утром, что не успеет — и конец. — Сейчас план такой: помогаешь мне подняться к себе в комнату. Я только место занимаю здесь, — Аккерман произнес, опершись на здоровую руку в попытке подняться. — Врачам сказал? Разрешили? — Да, у них сегодня слишком много тяжёлых. Это потому, что Леви вышел из строя: обычно благодаря нему и его умениям количество раненых за вылазку сокращалось процентов на двадцать. Эрвин протянул руку, чтобы Леви неторопливо, опасливо поднялся — а всё-таки, вдруг сотрясение мозга, — и встал на ноги достаточно прочно. Они неспеша вышли из лазарета, с эхо стуча сапогами по каменному полу. Они довольно долго шли наверх, до комнаты Леви, и он немного пошатывался, но в целом справлялся. На самом деле болело адски, но не признаваться же в этом. Когда Эрвин всё же усадил Леви на кровать, он подумал, что ему бы следовало договорить то, что изначально хотел. Он звучал пристыженно, но решительно, когда произносил: — Спасибо, что спас. Больше такого не повторится. А Аккерману, собственно, плевать было, повторится или не повторится — если что, то он спасет ещё раз и переломается ещё раз. Не привыкать.