We are Monsters

Тэхён убеждает всех в том, что всё в порядке, и после видоведения быстро скрывается в коридоре. Затормозить его или догнать Чимин не успевает. Его волнует подавленное состояние друга, он хочет Тэхёна поддержать хотя бы своим присутствием, но тот не позволяет и с этим приходится на время смириться. Занятий на сегодня больше не планируется. Чимин задумчиво выбирается на небольшую площадку перед школой, обжигается лучами солнца по неосторожности и, тихо ругаясь, достаёт из сумки зонт, раскрывая. На глаза попадаются все те же медицинские карты, которые Чимин заполнял ещё в столовой и от которых его отвлекли. Парень пристально смотрит на них, не замечая любопытных взглядов, направленных в его сторону, и хмурится. Не может же всё это так и дальше продолжаться. Вечно убегать не получится. Не то чтобы Чимин не смог бы, но диван в ординаторской всё-таки уже порядком надоедает. Взгляды монстров, наконец замеченные, начинают раздражать. Чего они все уставились? Чимин напускает на себя грозный вид, показывая всем, что связываться с ним не стоит, причины интереса к нему, однако, не понимает. Проясняют ситуацию Вимины, остановившееся возле своего старшего брата и одновременно похлопавшие его по спине. — Чего встал посреди дороги? Проблемы остальным только создаёшь, — насмешливо тянет Мина. Лишь тогда Чимин понимает, что все это время стоял у входа, заслоняя всем проход. Нужно заканчивать с этими задумчивостью, потерянностью и сонливостью. Последнее время такая отстраненность от мира уж слишком часто даёт о себе знать. Так и с ума сойти можно. — Домой идёшь? — спрашивает Ви. Чимин на несколько секунд задумывается, рассматривая довольно лицо сестры. Близнецы внешне так напоминают свою мать: те же черты лиц, та же тонкая фигура, те же густые светлые волосы. Лишь мимика и движения совершенно на неё не походят. Наверное, это даже к лучшему. В конце концов на заданный вопрос Чимин кивает. Не хочется. Только вот вернутся туда рано или поздно всё равно придётся. Почему не сейчас? К тому же декабрь близится, а вместе с тем и свадьба. Не может же Чимин заявиться в дом только к первому декабря, а то и вообще не явиться, лишь у алтаря показаться. С другой стороны, это было бы вполне в его стиле. Вимины расплываются в своих насмешливых улыбках и обступают брата с каждой из сторон, повиснув на его руках и пытаясь скрыть от солнца. Чимин догадывается, почему сёстры вдруг так заинтересовались его возвращением домой, закатывает на это глаза и ругается, когда Мина уже откровенно наглеет и заставляет её чуть ли не на руках нести, но в общем и целом не придаёт значения тому, что по нему дома явно не скучают. По крайней мере, Вимины точно не скучали. Две змеи. Всё-таки не так уж и сильно они похожи на свою мать. Нет в них того стального стержня, который заставляет всех вокруг проявлять уважение. Виминов, скорее, боятся. Чимин это прекрасно знает. Ум — это у них семейная черта, только вот девочки направляют его на злодейства, гениальные в своей задумке и исполнение, оттого их опасаются. Никогда не угадаешь, станешь ли ты их следующей жертвой. Постепенно мысли Чимина от Ви и Мины перетекают снова к матери. Она наверняка всё ещё зла за ту выходку на балу. После стольких дней, когда впечатления поутихли, она кажется уже не такой грандиозной, но вампирское общество, естественно, найдёт повод её припомнить и через пятьдесят, и через сто лет. А может, мать ждёт с письмом от Минов, где написано о расторжении помолвки. Нет, надеяться на это не стоит. Иначе бы Вимины давно уже подслушали домашние разговоры и рассказали всё брату. Забивать голову догадками нет никакого смысла. Как разговор пойдёт, так пойдёт. Репетировать его в своей голове бессмысленно. Потому Чимин отвлекается на рассказы Ви о том, как она исправила один алхимический рецепт и получила более сильное снадобье от отравления водорослями, чем то было изначально. — А ты не задумывалась пойти в медицину? — вдруг спрашивает Чимин. У него с близнецами не такие уж близкие отношения, они почти не проводят время вместе. И всё же Чимин признаёт, что семейного общения с Виминами ему порой не хватает. — Тебе ведь нравится алхимия, да и разбираешься ты в ней отлично. Почему бы не стать фармацевтом? Ви, на удивление, даже не поморщилась, а наоборот, задумалась. Несвойственная ни для неё, ни для Мины реакция на советы или предложения старшего брата. Однако только зародившееся воодушевление на лице Ви держится не долго, сменяясь осознанием и разочарованием. — Родители хотят выдать нас замуж за господ из первого класса, как только нам перевалит за двести пятьдесят. Говорят, мы должны посвятить себя хозяйству в домах будущих мужей и заниматься детьми. — Похуй, — отмахивается Чимин. — Ни в каких законах не прописано, что вы обязаны выходить замуж и рожать детей. Вимины одновременно мотают головой. Они считают, что Чимину о таких вещах говорить проще. Потому что он мужчина (им ведь всё позволено) и потому что все уже давно привыкли к его вульгарному (так думают только вампиры) поведению. К тому же Чимин сам по себе характером силён, его никакая буря не сломит. Вимины не такие, несмотря на то что изо всех сил создают и поддерживают образы шаловливых сучек. Они девчонки, единственная надежда родителей, их гордость, те, кто должен оправдать все возложенные на них ожидания. Вимины никогда не делились этим с братом, он и не спрашивал, занятый больше собственной свободой и не замечающий, что отбирает её у своих же сестёр. — Таковы традиции. — По-хуй, — с ещё большим возмущением в голосе повторяет Чимин. Несколько людей, стоящих неподалёку, привлекает громкость его голоса. Они смотрят ни то заинтригованно, ни то с презрением. — Почему бы вам обеим не подумать над тем, чего хотите вы? Вимины снова мотают головами. Брат их не поймёт. Только вот Чимин понимает. Он знает, что сестёр вампирское общество не принимает, потому что они такие же ученики из Школы Монстров, такие же, как считают все, невежды и грубиянки. Чимину подобное поведение сходит с рук, потому что он мужчина. В патриархальном обществе этим всё сказано. Женщинам же не прощают ничего. Так и Вимины, изолированные от вампиров (потому что те их не принимают) и от остальных монстров (потому что те думают, что сёстры по-вампирски высокомерны), не могут найти себе места в их мире, мире монстров. О людях даже говорить не стоит. Да, Чимин всё это прекрасно знал и понимал, но на всём этом фоне от его внимания как-то ускользало то, как к Ви и Мине относились собственные родители. Он был слишком занят своими отношениями с матерью и отцом. А ведь от сестёр они требует, наверное, в два раза больше, потому что они девчонки, те, кто должен хорошо выглядеть ради мужчины, делать всё ради мужчины, рожать мужчин, быть для них, жить для них. Когда подобная мысль формируется окончательно, от неё любому может стать страшно. Чимину, честно говоря, страшно. И самое ужасное в том, что Виминам даже никто не поможет. Та, кто боролась за свободу женщин в вампирском общество, предала собственных дочерей. Вот она! Система, которая проглатывает тебя, пережёвывает и выплёвывает! Её гордо называют традициями, стабильностью. Чимин не развивает эту тему. Не потому что считает, что сёстры его стремлений к свободе (причём не только его) не поймут, а потому что начинать нужно с одного из корней их зла. Вимины ведь, несмотря на свой взбалмошный характер, не такие сильные, когда дело касается семьи. На них давить мать, а под её давлением они ломаются и смиряются с этим. Однако Чимин не будет. Пора сворачивать весь этот цирк. За Виминами приезжает шофёр. Его, по-видимому, не удивляет желание юного господина Пака впервые за последние семь лет добраться до дома на личном автомобиле, а не на автобусе или такси. По крайней мере он этого не показывает, вежливо кланяется господам, открывает задние двери для девочек и уже поворачивается, чтобы открыть переднюю дверь для юного господина, но не застаёт того на месте: он уже сам уселся. Дома Чимина встречают холодно. Ви и Мину отсылают наверх, в свои комнаты; те понуро плетутся по лестнице, оборачиваясь с некоторым сожалением: тот разговор впервые за долгое время пробудил в них нескрываемую нежность к брату. Чимин остаётся на пороге. Отца дома ещё нет, но вот мать стоит перед ним, сложив руки на груди, и пристально смотрит в глаза, пытаясь ментально давить на сознание сына. Чимин делает это же в ответ. И в конце концов их головы начинают болеть настолько, что готовы вот-вот взорваться, если не прекратить этот молчаливый, страшный последствиями бой. Женщина сдаётся первой. Она мать своего сына, знает, что тот не отступит, а она сама не в том уже возрасте, чтобы состязаться с молодым и упрямым мальчишкой. Женщина опускает взгляд на мгновение, прекращая телепатическую связь и сразу же чувствует, как становится легче, в голове тише. Она так зла. Так зла! И всё же не стоило встречать Чимина с таким настроем: это абсолютно ничего никому не даёт. Они устраиваются в гостиной. Плотные тёмные шторы скрывают окна и весь солнечный свет, в камине вчерашние угли. Несмотря на это в комнате царит полумрак из-за медленно парящих вокруг маленьких, но многочисленных светлячков. Мать Чимина уже давно увлекается их разведением. Женщина усаживается в кресло: спина ровная, волосы собраны в узел на затылке, складки на платья разглажены. Как всегда, безупречная. Чимин поначалу стоит в дверях, готовый к отступлению в любую секунду, но быстро сдаётся под приказным взглядом матери и падает на диван, неподалёку от кресла. Затянувшееся молчание. Так о чём они должны поговорить? — Мины прислали письмо, — первой заговорила женщина. Смотрела она прямо и строго, в речи выдерживала допустимые паузы. Чимин невесело усмехнулся. — С известием о расторжении брака? — С требованием о публичных извинениях, — голос женщины стал ещё холоднее и чётче. Она снова выдержала паузу, а затем возмущённо вскрикнула: — Да как ты вообще посмел, Пак Чимин! Опозорил и нас, и Минов перед всеми! Чимин хотел напомнить матери о том, что однажды и она совершала недопустимые вещи. Ворваться в Совет посреди совещания, тем более женщине, тоже было недопустимо. Однако Чимин умолчал. Пока что не стоило распалять мать ещё больше. — Юнги на меня не злится, — пожимает плечами Чимин. Хмурое лицо женщины в миг разглаживается, озадаченный взгляд устремляется прямо на сына. — Я ездил к нему, — поясняет Чимин. — Он впустил меня в дом, мы поговорили, посмотрели «Холодное сердце», затем я ушёл на смену. Зла Юнги точно не держит. Так что никаких публичных извинений. Ни вы, ни господин и госпожа Мин никаким образом не касаетесь этого инцидента, — и резко переводит тему: — Я бы больше хотел поговорить о Ви и Мине. Что ты с ними творишь? Лицо женщины снова становится серьёзным. Слегка расслабленные плечи напрягаются, руки сцепляются на коленях в замке. Чимин не смеет читать ей лекции, но она вся как-то стала внимательнее, словно зверёк, смотрящий хищнику в глаза. Она и смотрела. — Ты в курсе, что Ви хороша в алхимии? Ей бы изучать монстрическую фармацевтику, а не думать, как выйти удачно замуж. А Мина ведёт программу школьного радио и к тому же пишет статьи в газету, и у неё отлично это получается, тираж всегда расходится быстро. Она бы могла стать журналистом, или писательницей, или ведущей на телевидении. Почему ты так к ним несправедлива, хотя в своё время сама переполошила Совет. Отыгрываешься на Ви и Мине за то, что вампирское общество сделало с тобой? С каждым своим словом Чимин начинает всё больше и больше злиться. Он не хотел, не планировал. Однако, чем дальше развивается его мысль, когда вполне логичные догадки приходят на ум, тем сложнее сохранять спокойствие. Потому что то, что делает эта женщина, — действительно несправедливо. А она и не отыгрывалась на своих дочерях, наоборот, только лучшего хотела. Чимин видит только одну её сторону, сильную, непоколебимую, авторитетную, ту, на которую он равняется. Его мать никогда не позволяла никому видеть её иной: ни семье, ни вампирам, ни монстрам, ни людям. Никому. Все считают её невероятной женщиной. И только она сама знает, чего всё это стоит: скольких заглушённых слёз, какой выдержки, сколько терпения, упорства. Никто по своей природе не силён на сто процентов, и она не сильна. Другим, однако, иного видеть не позволяет, иначе сломиться всё, что она построила. Своим дочерям эта женщина не желает такого. Пусть лучше повыходят замуж за хороших вампиров, занимаются хозяйством, рожают детей и никогда не почувствуют невыносимой боли в сердце, ни долечки от того, что когда-то вынесла их мать. Ви и Мина заслуживают лучшего. Чимин тоже. Её дети заслуживают лучшего, более мирного и счастливого будущего. Только вот путь здесь один — подчинение правилам. Чимин этого не понимает и, честно говоря, никогда не поймёт. Потому что легко быть смелым и говорить о правильности, когда не испытал всех последствий своих стремлений. Женщина долго смотрит на свои руки, обдумывает это всё, вспоминает. Чимин терпеливо ждёт ответа, но ни минуту спустя, ни три, ни пять ничего так и не дожидается. — Так и собираешься молчать? Женщина слегка встрепенулась, будто испугалась того, что кто-то, до этого не находящийся в комнате, внезапно оказался здесь. Неужели она уже забыла, что рядом сидит Чимин? Такая отстранённость для неё несвойственна. Женщина тихо поднялась, лишь её накрахмаленное платье слегка зашуршало в тишине. Она отложила разговор на вечер, когда вернётся отец. Сама же вышла из гостиной и пропала в дверях кухни, больше ничего не сказав. Чимин её останавливать не стал. Конечно, удивился её необычному поведению: она как будто ушла в себя, — но значения этому придавать не стал. Расстроена она или зла до немоты, для него не так уж и важно. Не сейчас. Так они оба и сидят по своим углам: Чимин в гостиной на диване, его мать на кухне на табурете, — лишая себя возможности наконец друг друга понять.

* * *

Тэхёну… сложно. Как-то сложно всё это принять. Он отстранился от друзей: убеждает их, что в порядке, но постоянно ходит по коридорам с потерянным выражением лица. В столовой он больше не показывается, в классе находится от Чимина чуть поодаль, меняет направление, когда видит кого-нибудь из друзей или хороших знакомых неподалёку. Тэхён всех избегает. Очевидно, что ему нужно время, что он хочет побыть один. Только вот это понимание его друзьям жизни не облегчает: естественно, они беспокоятся. Больше всего на нервах, конечно же, Чонгук. Тэхён его избегает больше, чем остальных. И если честно, за целую неделю Чонгук видел его всего однажды, в коридоре, и то по случайности. Обидно. Неприятно. Однако Чонгук обещал дать время на размышления, и он дал. Столько, сколько потребуется. Проблема лишь в том, что границы этого «столько, сколько» знает один Тэхён, а его никто застать не может. Тэхён же всю эту неделю думал над одной лишь вещью. Он допоздна засиживался в школьной библиотеке, вычитывал учебники по некромантии, изучал алхимию, искал средневековые трактаты, о которых говорила Дума. Ничего, правда, не прояснялось до тех пор, пока однажды Тэхён не наткнулся на одну единственную запись из секретного дневника Николаса Фламеля, где говорилось об его разговоре с умершим соседом, который был когда-то воскрешён Фламелем и который совершенно ничего не помнил из тех событий, что произошли после его воскрешения. Тэхёну этого хватило. Хватило всего лишь нескольких коротких, толком несохранившихся предложений. Значит, всё-таки правда. Чонгук больше не имеет души. Мысли путались, никак не желая выстраиваться в более или менее логичную цепочку, факт, перед которым Тэхён был поставлен, никак не хотел им приниматься. Всё ещё так сложно было поверить. Так же сложно, как задумываться в то, что всю жизнь ходишь с лавой под ногами, летишь по космосу в неизвестность. Никто не задумывается о таких вещах слишком часто, не держит в голове. Так и с Чонгуком. Тэхён напоминает себе о его бездушие и поражается этой мысли каждый раз. В сущности, Тэхёна беспокоило не то, что Чонгук без души. Потому что в его чувства он верит, ни на долю не сомневается. А вот воспоминания — это совсем другая категория. И казалось бы, какая вообще разница, будет душа Чонгука помнить Тэхёна или нет? Не стоит упускать драгоценное время вместе, ни минуты, ни секунды. Однако в том-то и дело, что Тэхён позволяет этому случатся, позволяет себе задаваться одним и тем же вопросом и не приходить ни к какому ответу. Так какая всё же разница? Тэхён думает, что никакой. Он в этом абсолютно уверен. Чонгук его искренне любит, остальное, посмертное, — это не так важно. И всё же из раза в раз Тэхён изводится этой мыслью и сам себе не позволяет жить дальше. Об этом хочется с кем-нибудь поговорить, чтобы привести мысли в порядок, получить поддержку, может быть, какой-нибудь совет. И в то же время Тэхён делает совершенно обратное — избегает всех друзей и знакомых, лишь бы не отвечать на их вопросы, не видеть жалостливые, понимающие взгляды. Они Тэхёна сбивают с толку ещё больше. Как всё-таки жить дальше? Подскажите кто-нибудь Ким Тэхёну. Когда он задаётся этим вопросом, то почти всегда вспоминает Думу. Она бы наверняка смогла что-нибудь подсказать. Однако с того разговора прошла неделя, а Тэхён к ней ни разу не заглянул. Он честно пытался заставить себя прийти, дважды даже доходил до бывшего класса занятий по древним рунам, но каждый раз разворачивался и шёл обратно, говоря себе, что завтра точно наберётся смелости. Так и не набрался. Сокджину и их помощнику-горгулье он сообщил о приостановке работ. Горгулья на это только пожал плечами и ушёл, сказав, что теперь снова может заняться своей скульптурой. Сокджин же выглядел сначала удивлённым, затем как-то резко мрачным, но в ответ на слова Тэхёна кивнул, собрался и тоже вышел. Тэхёну показалась такая смена настроения очень странной для такой ситуации. Правда, его беспокоили другие проблемы, и он вопросами не задавался, решая, что с этим разберётся кто-то другой. Конец всей этой неделе изолирования и самонакручивания пришёл неожиданно, от того, чью помощь не то что стоило ждать в последнюю очередь, вообще не стоило. Тэхён тогда проводил время неподалёку от входа в катакомбы, на котором были поставлены решётки из заговорённого металла. Призраков такой металл ничем не побеспокоит, а вот монстры, до него дотронувшиеся, тут же будут телепортированы в зал администрации, где им объявят наказание за нарушение правил школы. Тэхён сидел на полу, прислонившись головой к стене и безучастно разглядывал перекошенную хрустальную люстру, когда со стороны донёсся чей-то громкий, тянущий слова голос. Тэхён не обратил на это внимание, но когда лицо Нираги показался прямо перед глазами, то прикрыл веки и попросил уйти. Даже Чонгука легче будет сейчас видеть, чем этого призрака. — Такой печальный, — театрально расстроенно кривит губы Нираги. Он продолжает маячить перед глазами Тэхёна, но тот упорно продолжает их держать закрытыми. — Снова по какой-нибудь душе убиваешься? — (Скорее, по её отсутствию). — Завязывай уже с этим. Всех всё равно не спасти. Тэхён уже давно жалеет, что однажды помог этой душе, а не какой-либо другой. Однако он видел, чем занимался при жизни Нираги. Поэтому, когда тот умер в пожаре, восстав призраком, лучшим решением было всё-таки присматривание за ним. Тэхён же привёл Нираги в Школу Монстров. Он думал, что ему это место поможет исправиться. Только вот не помогает: Нираги по-прежнему пытается освоиться с физическими предметами, чтобы начать людей не просто пугать, а ещё и убивать. Снова. Некоторых даже могила не исправляет. — Я же сказал, уходи, — повторяет Тэхён, приоткрывая глаза и холодно смотря на насмешливое лицо Нираги. — Не хочу тебя сейчас слушать. Нираги на такое, видно, не обижается. Ему действительно всё равно, чего хочет Тэхён, в каком он настроении. Всё, что имеет значение, — это сам Нираги и его цели. На остальное наплевать, если это не приносит никакой личной выгоды. Этим Нираги и отличается от тех же Сокджина и Чимина, нередко насмешливых и бестактных с монстрами. Они знают меру и всё же волнуются за близких себе, Нираги — нет. Потому он и не оставляет Тэхёна, начинает над ним издеваться, давит на слабые места и, если бы мог, ещё и ударил. К счастью, не может, сосредоточенности не хватает. Нираги считает, что имеет на это право. Всё же это вина Тэхёна, что парень стал призраком и теперь должен учиться жить без тела. В конце концов если бы не Тэхён, того пожара бы не случилось и Нираги бы не умер. То, что при такой жизни он не дожил бы до тридцати, не задумывается. Ведь всегда лучше найти виновного в своих проблемах, чем принимать собственные ошибки. Нираги нашёл. Тэхёну же остаётся его только избегать или терпеть, пока они оба здесь, в Школе Монстров. Тэхён поднимается. Сейчас его терпения не хватает. Хочется побыть одному, подумать, успокоиться, смириться, а когда рядом Нираги, можно ждать только большего стресса. Нет, спасибо, не сегодня и не даже не в ближайшие дни. Нираги, однако, не отстаёт, плетётся следом, пытается вывести Тэхёна из себя, насмехаясь над тем, что ему закрыт вход в катакомбы (а ведь решение так просто, Тэхён, ты мог бы умереть и пройти сквозь двери), и расплывается в победной улыбке, когда парень резко останавливается. Нираги готовится в тому, что Тэхён, всегда такой сдержанный и рассудительный, вот-вот закричит на эмоциях и будет ещё больше сердиться из-за того, что не сможет схватить призрака и ударить. Только вот задумчивого лица Тэхёна Нираги не видит, его расслабленных плеч не замечает и уж точно не догадывается, какая идея посетила голову Тэхёна. «Если ты задаёшься вопросом, где тогда души воскрешённых, то об этом тебе охотно расскажут призраки. Они знают, куда идти». А что если найти её, душу Чонгука? Души не исчезают. Они либо становятся призраками, либо перерождаются, либо ожидают перерождения. Значит, где-то должно быть место, где они ждут своего часа для новой жизни в новом теле. Тэхён, правда, такого места не знает. Его дело сообщать о скором конце живым, чтобы те успели закончить свои дела в этой жизни. Куда эти души отправляются после — забота других. Дума же сказала, что знают призраки. Дело только в том, что все призраки, с которыми знаком Тэхён, проводят время в катакомбах, куда парню нет доступа. А обращаться к Хосоку с такой просьбой не стоит. Он расскажет остальным и Чонгуку в частности, тот станет отговаривать, а Тэхёну сейчас меньше всего нужно, чтобы его вместо поддержки в чём-либо переубеждали. Хосок. Когда это имя всплывает в памяти, вместе с ним мелькают воспоминания с отстранённым, хищным лицом друга. Тэхён за него невероятно беспокоился и в итоге так с ним и не поговорил. Об этом нужно позаботиться. Не сейчас, правда. Нет, не сейчас. С самим собой сначала справиться бы. Иначе как монстр с переломанными ногами может помочь такому же монстру, сидящему в инвалидном кресле? Верно, никак. Вся эта идея с тем, чтобы отыскать душу Чонгука и вернуть её, заполняет Тэхёна, смещает все остальные мысли и навязчиво говорит, и говорит, и говорит. И Тэхён решается. Прямо сейчас же. Нираги, конечно, не лучший проводник, но, по сути, у Тэхёна и выбора-то нет. Он, вздыхая и убеждая себя перетерпеть любые насмешки, поворачивается к застывшему неподалёку призраку и спрашивает: — Ты знаешь, куда отправишься, когда пройдёт срок пребывания твоей души в этой жизни, точнее смерти? Знаешь это место и как туда попасть? На лице Нираги появляется довольная улыбка. Он сразу же догадался, что Тэхён что-то задумал. И раз он обратился ни к кому-нибудь другому, значит, у него нет других вариантов. По какой причине не так уж и важно. Для Нираги такой случай означает лишь возможность использовать Тэхёна. — Все призраки знают, — пожимает плечами. — И ты можешь узнать. Всего-то и нужно, что умереть. Тэхён закатывает глаза. Впрочем, такой ответ вполне ожидаемый. — Другие способы попасть туда есть? — Да. Да. Этого хватает, чтобы окончательно отбросить все сомнения. — Можешь меня отвести? Нираги делает вид, что задумался, а затем кивает и говорит двигаться следом. Тэхён, подхватив свою школьную сумку поудобнее, идёт молча. Конечно, подозрения в том, что Нираги покажет неверную дорогу, спутает её, заведёт туда, не оставляют. Доверять Нираги — последнее дело. Умереть от того, что доверился ему, вообще глупая затея. Однако Тэхён продолжает идти следом и не задавать вопросов. Оттого ли это, что он ослеплён своей идей, оттого ли, что не может смириться и хочет помочь (себе) Чонгуку, оттого ли, что он в отчаянии? Тэхён над этим даже не задумывается. Не разглядывает он и того, что повторяет сюжет, который не раз видел у людей и который постоянно осуждал. Довериться первому встречному и не обратиться за помощью к близким — ошибка. Только вот, когда тобой овладевают чувства, когда голову заполняет одна единственная навязчивая мысль, сложно разглядеть такой сюжет в своей собственной жизни. Парни сначала выбираются из заброшенного корпуса, затем из школы, спускаются вниз, в город, а там сворачивают в лес. Тэхён узнаёт дорогу к кладбищу, думает, что такое место вполне себе подходит для двери в мир душ, и, если честно, совсем не представляет, как этот мир может выглядеть, что там ждём, где там искать душу Чонгука, как выбираться обратно. Тэхён решает разбираться со всем этим по ходу. Однако парни минуют кладбище, идут всё глубже в лес. Тэхён прикидывает, что совсем скоро впереди должно показаться шоссе, но не видит его ни через десять минут ходьбы, ни через двадцать. Ошибя? Тогда он впервые с момента их выхода из школы заговаривает с Нираги: — Разве здесь не должно быть шоссе? — Неа, — отзывает Нираги, и на этом парни снова замолкают. Они идут по лечу часа три. Тэхён кажется странным, что сейчас уже должен наступить вечер, но на улице по-прежнему светло: небо чистое, правда, солнца нигде не видно. Он достаёт из кармана своего серого бушлата мобильный, чтобы взглянуть на время. На экране «14:02». Парни тогда только вышли из школы. Тэхёну приходит в голову, что Нираги на самом деле ведёт его в нужную сторону, и искренне удивляется этому, будто ожидал всего, но не покорного исполнения просьбы. Ещё больше Тэхён убеждается в правильности направления, когда замечает, что не слышит птиц, не видит белок или бурундуков, абсолютно не чувствует ветра среди ноября. Лишь шуршание листвы, которую задевает Тэхён, разносится по округе. Тишина. Лес будто бы мёртв. И вот, в какой-то момент, Нираги начинает ускоряться. Впереди виднеется река, а другой берег скрывается где-то там, за горизонтом. Тэхён тоже ускоряется и вместе с Нираги останавливается у последних деревьев. — Здесь? — спрашивает он. — Там, — кивает Нираги на реку. — Лодочник должен появиться рано или поздно. Он тебя и переправит. — Не пойдёшь со мной? — с некоторой надеждой в голосе говорит Тэхён. Нираги, конечно, не лучший вариант для какого бы то ни было путешествия, но лучше быть с кем-то, чем совсем одному. Нираги вдруг начинает хохотать, загибаясь и держась за живот. — А ведь с таким непоколебимым настроем шёл сюда! Это насмешка Тэхёна сомневаться в своей затее не заставляет. С Нираги или без него он пойдёт туда, на ту сторону реки, а затем вернётся обратно, с душой Чонгука. — Даже если бы и хотел, — Нираги выпрямляется, смеяться перестаёт, но издевательская улыбка с его лица по-прежнему не сходит, — всё равно бы не смог. Лодочник не переправляет должников. Должники. Поголовно призраки и полтергейсты. Лишь после отведённого им срока на земную жизнь без тела они могут найти покой в том, другом мире, а затем переродиться. Значит, Тэхён всё-таки идёт туда один. Лодочник и правда появляется. Не где-то на горизонте, а у причала неподалёку. Эта двухметровая, худощавая фигура, облачённая в бежевый плащ, опиралась подбородком на длинную палку, будто бы отдыхала в ожидании кого-то, и лишь слегка, осторожно пошевелилась, когда в лодку ступила нога Тэхёна. Лодочник не обмолвился ни словом. Он отвязал свою лодку от столба и медленно стал её разворачивать. Нираги оставался на берегу, провожая сидящего в лодке Тэхёна взглядом, и сдерживал ядовитую, победную улыбку. Он выполнил обещание, отвёл на ту сторону. Только вот Тэхён не поинтересовался, как добраться обратно, а Нираги как-то совершенно (не)случайно об этом рассказать забыл.

* * *

Когда Тэхён сказал, что хочет приостановить работы с обвалом, причины этому Сокджин понял сразу же. Чтобы не вызывать никаких подозрений, он решил выждать несколько дней, надеясь в скором времени на возобновление расчистки, но прошла уже неделя, а Тэхён даже на глаза друзьям старается не показываться. Это сдвигает все планы Сокджина на неопределённый срок. А терпения ему не хватает с каждым днём всё больше и больше. У кого бы хватило, когда орудие для достижения цели уже практически в руках, остаётся лишь взять его в эти самые руки. Друзья, больше обеспокоенные состоянием Тэхёна, не замечают напряжения со стороны Сокджина. Один Намджун за ним наблюдает в ожидании каких-либо злодейских действий, желает их предупредить. Однако всю неделю его отвлекают дела в студсовете, и Намджун частенько выпускает Сокджина из своего поля зрения. А тот этим, естественно, охотно пользуется. Хотя, помимо Намджуна, есть ещё один монстр, замечающий в Сокджине издёрганность. Правда, в отличие от других друзей, Зои ничего не предпринимает, о настроении Сокджина не спрашивает, успокоить или вправить мозги не пытается. Она лишь наблюдает и ждёт. Ждёт, когда Сокджин сам расскажет ей о своих проблемах и попросит помощи. Зои всегда избирает эту тактику: не приходится выслушивать замечания по поводу того, что она лезет не в свои дела, зато любой, не только Сокджин, рано или поздно обращается к ней за советом или помощью. Так и случилось. Весь урок по древним рунам Зои наблюдала за раздражённым, несосредоточенным Сокджином, а он на перемене остановил её в коридоре и отвёл в сторону, чтобы поговорить. Потому что Зои имеет право знать, потому что Зои в принципе абсолютно всё знает о планах Сокджина, значит, и об этом знать должна. Они прошлись до автоматов с газировкой, Зои купила сразу три банки Coca-Cola и лишь тогда позволила Сокджину увести себя куда бы то ни было. Они двинулись в сторону заброшенного корпуса, в тот самый бывший класс занятий по древним рунам. Зои сюда за ненадобностью никогда не ходила, потому сейчас, попивая Coca-Cola с любопытством смотрела по сторонам, даже Сокджина толком не слушала и затормозила только на словах: — Уверен, что это ангел. Узнаем, что он знает о повторном воскрешении и том, где находятся души воскрешённых, и сможем оживить её. Сокджин, заметив, что Зои отстала, тоже остановился и повернулся к ней, озадаченно смотря. — Всё ещё не оставляешь эту идею? Лицо Сокджина помрачнело. Конечно, нет. Никогда не оставит. Позволить им спустить это с рук? Ни за что. Они слишком многое позволяли себе и должны понести ответственность за то, что случилось и с ней, и с Сокджином, и с Зои. — Я оставлю её, когда их окаменевшие головы будут в моей личной глиптотеке¹. Мы здесь с тобой только потому, что ищем способы достижения наших целей, и потому, что здесь она. И вот наконец мы близки к тому, чтобы пробудить её, а ты спрашиваешь, оставляю ли я эту идею или нет. Да что с тобой? — А с тобой? — непринуждённо отзывается Зои, делая глоток Coca-Cola. — Я пошла следом, потому что кто-то должен был присматривать за тобой. И только. Ты знаешь, что я никогда не собиралась мстить. Сокджин несколько секунд молчит, смотрит в безмятежное лицо Зои. — Разве тебя не задевает то, что Афина сделала с тобой, с Арахной²? Она превратила Арахну в паука, только потому что считала неприемлемым её поведение и сюжеты. А тебя прокляла лишь за твоё рождение. — Это история моей матери, не моя, — пожала плечами Зои. — Прошлое всегда отражается на будущем, и это естественный порядок вещей. Меня лично устраивает то, кто я есть по своему рождению. Так что причин для мщения Афине у меня нет. И у тебя, по сути, тоже быть не должно, Сокджин. То, что Афина сделала с Медузой, твоей жизни не касается. Ты должен всё это отпустить и жить дальше своей жизнью. В конце концов здесь ты нашёл таких замечательных друзей. Почему бы не попытаться сосредоточиться на них, на том, что происходит вокруг тебя самого, а не том, что произошло больше двух тысяч лет назад? Даже джины не настолько злопамятные. Голос Зои звучал мягко, ненавязчиво. Подобные разговоры она уже не раз затевала, но тогда у Сокджина не было возможностей для осуществления своего плана, а теперь перед ним открыты все нужные двери, только войти нужно. Надеяться на то, что Сокджин отступится, бесполезно. И всё же оставлять попытки его образумить Зои не собирается. Как друг, она обязана. Сокджин, как и ожидалось, ничего отвечать не стал. Лицо его стало мрачнее, челюсти сжались, плечи напряглись: он, очевидно, разозлился из-за того, что сказала ему Зои, но, видимо, решил не тратить свои силы, чтобы переубедить подругу, дать понять, насколько Сокджину важно вернуть Медузу в жизнь. И пускай где-то там, вдалеке, пытается докричаться мысль о том, что в своей сущности Зои права, Сокджин продолжает упорно её игнорировать. Необязательно оставлять свою цель, на которую положил тысячелетия и собственные силы, чтобы… Чтобы что, собственно? Жить дальше, да? Сокджин живёт. Если бы это было не так, он бы в те далёкие дни так и не выбрался бы из тех пещер. Дальше шли молча. Когда они добрались до класса и вошли в него, Сокджин сразу же направился в сторону тоннеля, сбрасывая по пути сумку и закатывая рукава рубашки. Зои с интересом разглядывала комнату, такую пыльную и почти не затронутую пожаром. Она осторожно прикасалась к мебели и старалась ни на что не опираться, боясь, что мебель под ней развалить. Сумку и открытую банку с Coca-Cola она оставила на полу, у окна, а сама наконец двинулась вслед за Сокджином. Когда она его нагнала, то они вдвоём как раз упёрлись в полурасчищенный обвал. Сокджин сразу же принялся за работу, Зои осталась в стороне, держа переданный ей самодельный факел с камнями света. Ни о чём не разговаривали: Сокджин работал молча, дёргано, а Зои делала то, что у неё получалось лучше всего, — наблюдала за своим другом в попытке подгадать момент для новых уговор оставить всё это и заняться своей собственной жизнью. Местью ничего не решишь. Спустя часа три только Сокджину удалось расширить проход настолько, чтобы было возможно туда пролезть. Может быть, не ему, но Зои. Так и оказалось. Чтобы перебраться на ту сторону, Сокджину нужно было бы согнуться, но для того, чтобы это сделать, потребовалось бы ещё часа два для дополнительной расчистки. Нетерпение переполняло, потому пришлось обратиться к Зои. Сделал Сокджин это через силу, скрепя зубами и всё ещё прокручивая в голове разговор, произошедший в коридоре три часа назад. Однако гордость его сейчас душила меньше, чем спешка. Вдруг Сокджин не успеет, упустит? Он и так ждал этой возможности больше пятисот лет. Зои, разочарованно вздохнув, кивнула. Оставила факел в стороне, стянула резинкой дреды, чтобы те не зацепились, и натянула посильнее рукава водолазки. Не дыша, она протискивалась сквозь узкий проход и сделала глубокий вдох, когда наконец оказалась на той стороне, такой же тёмной и сырой, как и другая. — Я пойду вперёд, — сказала она Сокджину и двинулась вдоль туннеля. Факел Зои не понадобился. Она ведь паучиха, прекрасно видит в темноте и отлично ориентируется с помощью своих паучьих лапок, выпущенных из-под водолазки. Она постепенно пробирается в глубь тоннеля, осматриваясь по пути, только вот ничего примечательного не видит: всё те же каменные стены и пыль. Однако в какой-то момент Зои улавливает впереди звуки, издающиеся от движения цепи, а затем глухой удар и снова резкие, частые позвякивания. Будто бы кто-то пытается разорвать оковы. Зои спешит вперёд на звук. Ей приходится пройти ещё некоторое время, прежде чем выбраться в комнату, в уголке которой, у ржавой кровати, горит почти потухшая свеча. Зои осматривает пустую, полукруглую комнату и в конечном счёте замечает источник звука. Источник тоже замечает: резко прекращает своё занятие (цепь падает на пол и затихает), обмякает и, не шевелясь, смотрит на своего гостя блестящими от слёз облегчения глазами. Зои тоже смотрит, внимательно, осторожно и озадаченно. Так это ангел? Не похожа на того, с которым встречался Сокджин лет пятьсот назад. Ни крыльев, ни блеска кожи. По-прежнему пристально наблюдая, Зои делает шаг вперёд, спускаясь в комнату и подходя ближе, но девушка в белом, запачканном платье и волнистыми светлыми волосами вскакивает и мотает головой, вжимаясь в стену позади себя. — Не подходи ближе, иначе тебя тоже затянет. Зои переводит взгляд на цепи, оковывающие руки и ноги девушки, всматривается повнимательнее и узнаёт в них Лединг³, цепь, которую Фенрира разорвал и которую растащили волшебные мастера, сделав из неё множество крепких пут. Подходить к ним в таком случае и правда опасно. Они моментально заковывают людей и монстров, оказавшихся ближе, чем в трёх метрах. — Кто ты? — подняв взгляд от цепей, спрашивает Зои. Девушка смотрит без какой-либо опаски, и всё же заметно, что над каждым своим ответом она задумывается, даже если в этом нет нужды. Решает, можно ли довериться? — Дума, — отвечает девушка. — А ты? — Зои. Дума кивает. Видно, её никакие вопросы не волнуют, ответов она не ждёт и помощи не просит. Странно. Зато вопросы есть у Зои. Не столько те, что задал бы Сокджин, окажись он здесь, сколько те, что волнуют саму Зои. Она присаживается на выступ, порог комнаты, и придаёт себе более дружелюбный вид, чем тот, что мог показаться, когда Зои вошла сюда. С другой стороны, Дума, кажется, вовсе не боится её, иначе бы не смотрела сейчас с таким безразличием. Как долго она здесь? — Мой друг считает, что ты ангел, — заговаривает Зои. Она складывает длинные, тонкие паучьи лапки на бёдра, руками же опирается о колени. — Так и есть. Правда, какими бы целями не обладал твой друг, помочь я ему не смогу. Голос у Думы спокойный, тихий. Так говорят только смирившиеся со своей жизнью, разочарованные в ней. — Где же твои крылья? Блеск? — игнорируя последнее замечание, говорит Зои. — Я видела ангелов, они выглядт иначе. Дума молчит. В лице она ни на долю не меняется, зато её взгляд становится мрачным, вдумчивым, отстранённым. Она не то злиться, не то готовится вот-вот невольно разрыдаться. Сложно определить. Такие типы лица, какие-то детские, выражающие обиду, даже когда они счастливы, трудно читать и самому опытному наблюдателю. — Больная тема? — доносится от Зои в несколько минутной тишине. — Ладно. Расскажи, кто запер тебя здесь, как давно? Я постараюсь помочь тебе, — и добавляет неуверенно: — взамен на помощь моему другу. Снова длительная тишина. Так и будет отмалчиваться? — Я уже говорила тебе, что не смогу помочь. Зои поднимает на Думу взгляд. Она выглядит такой маленькой и слабой, хочется искупать её в тёплой ванне и завернуть в одеяло. «Всегда так», — мелькает в голове, — «Чёртовый синдром спасателя». А следом проносится уже другое. Объяснение. Скорее даже, догадка, почему Дума не просит о помощи, не отвечает на вопросы и держится совершенно спокойно. Может быть, эта девчушка и не хочет, чтобы ей помогали? Сбивает только её взгляд, полный надежды и облегчения, с которым Зои столкнулась, только войдя в комнату. — Нужна ли тебе вообще помощь? Дума, чуть помедлив, мотает головой. Она продолжает стоять у стены и смотреть как-то сквозь Зои, думая о своём. — Не твоя, — доносится всё же тихое и абсолютно уверенное. Сокджин сидит на камне, наклонившись вперёд, играет с камнями света и прислушивается к любому звуку, что доносится с той стороны. Шагов Зои не было слышно уже минут пятнадцать. Неужели тоннель такой длинный? Какое-то движение улавливается только через минут сорок, после начала затишья. Сокджин подрывается с места и вглядывается в темноту тоннеля, но ничего не видит из-за пёстрых солнцезащитных очков: не хватало ещё по случайности обратить подругу в камень. Зои протискивается сквозь проход и, оказавшись рядом с нервным, нетерпеливым Сокджином, откашливается от пыли, одновременно отряхивая свою одежду. Они выбираются в класс. Сокджин, на удивление, не торопит, даёт передохнуть, выпить оставшиеся в её сумки банки с Coca-Cola и, только когда подруга выглядит менее уставшей, задаёт ей вопросы насчёт того, что она видела там, на другой стороне, нашла ли ангела, узнала то, что нужно. — Я видела её там, в комнате в конце тоннеля, — говорит Зои, откидываясь спиной на стену. — Она сказала только, что не может тебе помочь и что сама ждёт чьей-то помощи. Чьей-то, но не нашей. Кто-то конкретный, как считаешь? Кто-нибудь из учеников школы? Это объясняет, почему только Тэхён слышит и видит её. Значит, ангел ждёт именно его помощи? — Есть идеи? — спрашивает Зои, смотря на вдумчивое лицо Сокджина. Тот кивает. — Тэхён. Он говорил, что слышит её. Говорил, слышит даже тогда, когда я рядом. Только вот я ничего не слышал, — Сокджин пытается припомнить детали того разговора в столовой. — Недавно, — начинает он, делая шаги то в одну сторону, то в другую, — Тэхён рассказывал, что ангел говорил через чужие души, чтобы дозваться. Думаю, вот почему я не мог ничего слышать. Если бы говорили не через души, а на прямую, я бы тоже что-то уловил. Наверное, ждут именно Тэхёна, — Сокджин резко поворачивается к Зои. — Она сказала, почему его? И почему не может помочь мне. Зои помотала головой. Она так же, как и Сокджин, ничего не понимает. Хотя, по правде, Зои не сильно-то и заботится о том, что происходит. Её мысли до сих пор остаются в той комнате в конце тоннеля. Вместе с Думой, такой крохотной, испачканной в пыли и отстранённой от действительности. Когда Зои уходила, эта девчушка даже не попрощалась с ней. Неужели Думу больше не пугает одиночество? Или никогда и не пугало? Всё так запутано. Сокджин считает точно так же. Эта история с ангелом загадочная для всех: для него, для Зои, для Тэхёна. Никто из них, связанных одной историей с девочкой из тоннеля, не понимает, почему она оказалась там, как давно, чего она хочет и почему никому ничего не договаривает. Сокджин опирается бёдрами о более крепкую на вид парту и потирает переносицу. Он так измучен: у него болят мышцы из-за физической работы, болит голова, переполненная размышлениями. Сокджин старается привести мысли в порядок, понять, что делать дальше (добиваться ответов у этого ангела или просить помощи у Тэхёна), дать огню злости больше энергии, но тело просит отдыхать, а душа молит остановиться. Окончательно сводят на нет все попытки Сокджина настроиться слова Зои: — Тебе нужно отдохнуть. Дума навряд ли куда-нибудь денется. А тебе стоит поспать и подумать над всем получше, прежде чем принимать какое-либо решение. Так что идём. Зои поднимает свою сумку с пола, закидывая туда опустошённые банки, и двигается в сторону выхода. Она задерживается на пороге, оборачиваясь и дожидаясь, пока Сокджин пойдёт следом, но тот с места не двигается. Он всё продолжает смотреть на вход в тоннель пристально, вдумчиво, нахмурив брови. Зои разочарованно мотает головой, но тут слышится движение, и она видит, как Сокджин закидывает свою сумку на плечо и направляется к подруге. «Может быть, он ещё сможет понять, что произошедшее с Медузой — не его забота», — думает Зои и вместе с Сокджином выходит в коридор.