We are Monsters

Чонгук никогда не видел великанов. Они огромные, не заметить их невозможно, но в мире живых их уже не встретишь. Потому столкнуться с Имиром, первым из рода великанов, было для Чонгука чем-то удивительным. Настолько, что это вывело его из тех ступора и потерянности, неизменно следовавших за ним последние дни. Однако больше всего его удивил (и вместе с тем наконец заставил спокойно выдохнуть) Тэхён, чья фигура умиротворённо сидела у ручья неподалёку от спящего великана. Чонгук на радостях было хотел броситься к нему, но твёрдая рука Юнги его остановила. Русал, недоуменно нахмурившись, повернулся к парням и вопрошающе взглянул на них, не понимая, отчего же его задерживают. Чимин, честно говоря, тоже посмотрел на Юнги озадаченно. Ну в чём очередная проблема? С Тэхёном в царстве мёртвых теперь тоже заговаривать нельзя? Он же не призрак, чтобы бояться его тревожить. — Нет, конечно, — сказал Юнги, отпуская руку Чонгука. — Ваш друг не призрак, но присмотритесь к его лицу. Чимин, чуть наклонившись, из-за Чонгука взглянул на безучастное лицо Тэхёна. Лицо как лицо вроде бы. У него и на уроках прорицания частенько такое бывает. Чимин пожал плечами: ничего странного он не заметил. Чонгук тоже. Юнги разочарованно вздохнул. — Оно безучастное к миру, такое, как у призраков. Боюсь, что древо мироздания затягивает его в Первоначало. — Не, не, не, погоди, — торопливо сказал Чимин, размахивая руками. — До Первоначала целую вечность иди — не дойдёшь. С чего бы ему затягивать Тэхёна отсюда? — Что ты не разобрал из «древо мироздания затягивает в Первоначало»? Вот дерево, с которого начался мир, — указывает за спину Чонгука, заметив недоверчивую ухмылку на лице Чимина, хмурится и с напускной сдержанностью и долей раздражения спрашивает: — Ты вообще изучал Первоначало? Чонгук, непонимающе смотря на парней, вдруг выдаёт: — Что такое Первоначало? Лица Чимина и Юнги, резко замолчавших и повернувших на Чонгука, вытягиваются от недоумения. И если Юнги о знаниях и успехах Чонгука в учёбе знает ровным счётом ничего, то Чимина вопрос друга озадачивает. Это же самое начало курса истории мира. — Чонгук, не разочаровывай, — выдаёт Чимин в несколько затянувшемся молчании. — Мы проходили Первоначало ещё в прошлом году. Чонгук хмурится, вероятно, в попытках припомнить хоть что-нибудь, но продолжающееся молчание и выдающий пустоту мысли взгляд наводят и Чимина, и Юнги на очевидные выводы: Чонгук не знает. — Это время до мира, — поясняет Юнги, спокойно, чуть задумчиво, — до ангелов и демонов, даже до природы. В Первоначале существовали только река и дерево. Если кто-нибудь или что-нибудь окажется рядом с древом мироздания, то оно может затягивать в «до времени». Поэтому всё замедляется и застывает. С монстрами и людьми такое, конечно, не случается, но их мысли возвращаются в Первоначало, там, где ничего не происходит, где спокойно и умиротворённо. Чонгука вдруг озаряет. Он приободряется и восклицает: «А!» — Русалки называют это «время Стикс»¹. — Даю сотню долларов, что ты, как обычно, не взял на себя труда запоминать названия, — закатил глаза Чимин, наконец понимая в чём дело. Известное дело — Чонгук запоминает ассоциациями. Поэтому, когда в классе рассказывали о Первоначале, он наверняка сразу подумал о Стикс и даже не стал переучиваться. Чонгуку это нередко приносит лишние заботы. С другой стороны, если бы Чонгуку ещё и переучиваться не составляло труда, то Чимин отставал бы от него в учёбе намного больше. Чонгук пожимает плечами. Кажется, его это не слишком заботит. Разобрались ведь в итоге. — Так, ну и? — обращённое к Юнги. — Если древо мироздания затягивает Тэхёна в Первоначало, то мы можем вывести его оттуда, и он вернётся. В чём дело тогда? Зачем остановил Чонгука? Юнги с несколько секунд смотрит на Чимин молча, так, будто перед ним совсем уж идиот какой, не понимающий, где небо, а где земля, а затем вздыхает и выдаёт саркастичное: — То есть тебя не смущает, что и нас может затянуть? Это не такой долгий процесс, как кажется. Приключения на пять минут может не получиться. И застрянем мы здесь, а ваши друзья там, в городе призраков. Отлично. Чимин что-то отвечает. Юнги ему снова о чём-то говорит. Кажется, они так и обсуждают возникшую проблему с мысленными путешествиями во времени. Чонгук слышит их голоса, но не разбирает слов. Его эти разговоры мало волнуют, если честно. С Тэхёном можно и во времена Стикс вернуться и в Конец Мира. Куда угодно, лишь бы рядом. Чонгук ведь обещал всегда оставаться на стороне Тэхёна, куда бы она не привела. Может, в Школе Монстров они и не так часто виделись, как хотелось бы. И всё же если один идёт на край света, другой, не задумываясь, следом. Не только потому, что это любовь, но и потому, что это доверие, полное и искреннее. И Чонгук идёт: сначала шаги несмелые, даже незаметные, а затем увеличивающиеся, ускоряющиеся, и вот Чимин и Юнги уже недоумевают, когда наконец замечают выбирающегося из кустов на поляну Чонгука, двигающегося прямиком к дереву мироздания. Нет. Двигающегося к Тэхёну. Задыхаясь то ли от волнения за друга, то ли от возмущения на него же, Чимин дёргается, порываясь пойти следом и даже делает с шагов пять, но крепкая, ненавязчивая рука Юнги останавливает его, а сам парень мотает головой, обеспокоенно хмуря брови. После ясного предупреждения Чонгук может делать всё, что хочет, — это его выбор, не ответственность кого бы то ни было. А вот позволять ступать и Чимину на те же грабли Юнги позволить не может. Убеждает себя, что обещал вернуться с ним, целым и невредимым домой, но понимает и отрицает насколько эти отговорки второстепенны. Не потому Юнги останавливает и смотрит с молчаливой мольбой. Он делает это потому, что беспокоится. Да, за Чимина, за этого вампира со своим царём в голове. На удивление, Чимин этим мольбам уступает. Ни вперёд, ни назад он не двигается, остаётся на месте и пристально наблюдает за Чонгуком и Тэхёном из-за кустов, готовый в любую секунду бежать на помощь. Кто-то же должен. Ничего опасного не происходит: с неба не падают звёзды, земля из-под ног не уходит и никто не пытается съесть Чонгука. Тот без каких-либо препятствий добирается до ручья, перебирается через него и вдруг останавливается в двух метрах от Тэхёна. Кажется, он что-то говорит. Чимин присматривается, но не понимает. И взгляд у Тэхёна неожиданно осмысленный, ласковый; брови хмурятся слегка, губы трогает снисходительная улыбка. Что же там происходит? А происходит полное непонимание. Вроде бы вот Тэхён, рукой до него дотянуться можно, а сдвинуться с места не получается. Не физически, конечно. Как-то весь вид Тэхёна говорит: «Сделай ещё шаг, и я рассыплюсь песком ли, пеплом ли, кто знает». Ещё и это его ласковое и в то же время отстранённое: «Чонгук, я не думаю, что вернусь». — Что значит, не вернёшься? Ко мне? Со мной? Тэхён мотает головой. Никуда и в ни «когда» он не вернётся. Его место здесь, рядом с древом мироздания, ручьём, Имиром. Здесь, где нет голосов, где спокойно, мирно. Здесь, где Тэхёну самое место. Дерево советовало ему остаться. А если оно говорит, то не прислушаться к нему, мудрому и древнему, опрометчиво. Древо знает лучше: оно непостижимо и величественно, но ни зла, ни добра не знает. Есть смысл ему доверять. Так отражение в ручье сказало. И если бы это было помутнением мысли, стремительным приближением к Первоначалу, но увы! Древо не затягивало Тэхёна во «времена до». Оно решило иначе. Оно уже давно ждало Тэхёна. У Чонгука внутри резко всё замирает. Он уверен, что и сам ни единого вздоха не делает, пока не понимает, что Тэхён говорит серьёзно, что он в своих сознании и разуме. Неужели ему хватило так мало времени, чтобы решиться оставить своего Ку, оставить друзей, попытки научиться контролировать ведения и голоса, все те моменты, что делали счастливым, оставить мир живых? Тэхён ведь бросился в царство мёртвых ради того, чтобы Чонгуку душу вернуть, а теперь вот так вот поступает? Чонгук открывает рот и закрывает, беспомощно уставившись на мирно собирающего возле себя жёлтые ирисы Тэхёна, не зная, что сказать, как возмутиться или, наоборот, молить. Потому что Чонгук без Тэхёна не уйдёт. И если Тэхён может отпустить Чонгука так легко, то Чонгук Тэхёна нет. В конце концов, не найдя подходящих слов, растерянный и даже напуганный, Чонгук опускается рядом с Тэхёном, откидываясь на древо и уставившись в ручей, бесшумно текущий неподалёку. Только он один, не считая древа, Имира и трёх райских птиц², движется, живёт, пускай совсем тихо, незаметно. Тэхён говорил, что всегда желал подобной жизни, спокойной и мирной. Чонгук от этого воспоминания уныло усмехается. Какая же всё-таки ирония. Чимин и Юнги, в это время наблюдающие из-за кустов, переглядываются, не понимая, в чём дело: то ли Чонгук, как и Тэхёна, затянуло в Первоначало и их обоих нужно спасать, то ли они внезапно решили устроить пикник. Во второе не верится совсем, но и на первое ситуация как-то не подходит. Они разговаривают, хмурятся, улыбаются, сталкиваются красноречивыми взглядами. Не похоже, что их мысли затянуло в Первоначало, где их и вовсе не было бы. — Дай оценку, — говорит Чимин, на Юнги не поворачивается, продолжая пристально наблюдать за друзьями. — Оценку чего? — настороженное от Юнги. Он, тоже не сводя глаз с Чонгука и Тэхёна, весь напрягается. — Ситуации, конечно. — Сидим здесь и ждём. — Я имею ввиду ту ситуацию, — и кивает в сторону говорящих о чём-то друзей. Юнги пожимает плечами, ничего не отвечая. Он, ровно как и Чимин, не представляет, что происходит у тех двоих, о чём они разговаривают, почему то хмурятся, то улыбаются. И почему у того парня, Тэхёна, внезапно вытягивается от удивления лицо, и сам он бросается в объятия Чонгуку, крепко прижимающего к себе в ответ. Да что же там такое происходит? Однако вместо ответа на этот вопрос и уже надоедающих пустых догадок Юнги переводит взгляд на настороженного, хмурого Чимина и пытается убедить себя не начинать серьёзный разговор о чувствах и планах на будущее в такой момент. И вроде бы случай подходящий, а вроде бы и говорить страшно. Да, «страшно» самое правильное слово. Потому что как ни крути всем хочется взаимности. Только вот пока о своих чувствах молчишь, ничего не теряешь, продолжая жить с надеждой и бесконечными «а если бы». Юнги, конечно, такой жизнью жить не собирается, он обязательно поговорит с Чимином обо всём. Правда, не сейчас. Снова не сейчас. Чонгук и Тэхён поднимаются. Сидящий у кустов и выглядывающий из-за них Чимин подрывается вслед и наконец расслабляется, замечая, что друзья идут в его сторону. Вместе. Хотя Тэхён, конечно, выглядит каким-то задумчивым и обеспокоенным. Когда парни выходят на тропинку, Чимин моментально бросается к Тэхёну с объятиями и шутливо-грозно смотрит на Чонгука, говоря: — Ты что? Посмел обидеть мою конфетку? Смеха, правда, до Чимина не доносится: Чонгук выглядит удручённым, Тэхён всё таким же отстранённым. Разрядить обстановку не получилось. И Чимина это, мягко говоря, напрягает. Что это с его друзьями? Неужели действительно повздорили? Странно. Почему тогда обнимались там, у дерева мироздания? — Нужно возвращаться в город призраков, — говорит Чонгук. Юнги согласно кивает. Кто знает, сколько они времени потеряли в мире живых. Не стоит задерживаться ещё больше. Чонгук и Юнги идут вперёд, Чимин остаётся рядом с Тэхёном, придерживая его за плечи, направляя. Хочется поговорить, узнать, что случилось, какая нелёгкая занесла его друга до самого царства мёртвых, даже дальше! До мирового древа. Только вот Чонгук с Юнги неподалёку, могут всё услышать, а Тэхён не выглядит так, будто готов обсуждать всё произошедшее не наедине. Поэтому до города призраков парни добираются молча, ни слова друг другу не говорят. К счастью, никаких затруднений с обратной дорогой не случается. Идут всё также, не зная дороги, не узнавая ни тропинок, ни растений, всецело доверяя лесу и позволяя вести себя туда, куда он посчитает нужным. Лес, вероятно, счёл нужным вернуть парней в город призраков, к своим друзьям. Чимин мысленно благодарит его за это. Вопросом, где искать Намджуна и Сокджина, не задаются, сразу направляются к главной площади: рано или поздно все они должны пересечься там. Чимин усаживается вместе с Тэхёном на ступеньки перед храмом богов, Юнги остаётся чуть в стороне, Чонгук, ни разу так и не взглянувший на друзей, занятый очевидно безучастным рассматриванием всего окружающего, тоже. Чимин хмурится, смотрит то на Чонгука, то на совсем уж подавленного Тэхёна, неговорящего ни слова, и, неспособный привлечь внимание ни одного из них, поворачивается на Юнги, взглядом интересуясь, понимает ли он хоть что-нибудь. Юнги мотает головой. Так эти двое и переговариваются взглядами, мимикой, пока до них не доноситься знакомый голос: — Поприветствуй Посейдона с Афиной и благослови их на удачу, дядюшка. Боюсь, личные пожелания от меня они не очень жалуют. Парни оборачиваются на вход в храм богов, откуда появляются Сокджин, Намджун и Аид, фигура внушающая (не меньше метров трёх, облачённая в тогу, бледноватая, тёмная, мрачная и в то же время мирная), под стать богу. Аид обманчиво вежливо улыбается, обещает передать брату с племянницей³ все пожелания и, проследив за отдаляющимися гостями, плотно прикрыл за собой ворота, давая понять, что как минимум живых здесь не жалуют. Сокджина это, видно, мало смущает: спускается с довольной улыбкой на лице и будто бы не замечает не слишком-то скрытой недоброжелательности к своей персоне. Намджун идёт следом, недоумевающий и слегка обеспокоенный. Кажется, одному Сокджину среди всех живых весело. Отлично! Кто-то ведь должен поддерживать моральный дух команды. Дело только в том, что Сокджин — последний монстр, от которого можно этого ожидать. Вопросов становится всё больше и больше. У Намджуна десятки, у Чимина их сотни. Остальным, кажется, ясно и понятно, что происходит, а отмалчиваться, наблюдая за растерянностью своих друзей, их попросту забавляет. Чимин снова поднимает взгляд на Юнги, ища в его лице поддержку, но и тому дела до вопросов и переживаний Чимина нет: занят разглядыванием неподалёку бродящих призраков. Сокджина, видимо, удивляет то, что остальные всё же отыскали Тэхёна, будто он и надеялся на подобный исход, а в царство мёртвых они все решили наведаться по приколу. Сокджин замедляет шаг, останавливается двумя ступенями выше, улыбка с его лица медленно начинает исчезать, а взгляд стягивает привычная тьма (хотя из-за солнцезащитных очков никто этого, конечно, не видит). Он понимает: Тэхён не нашёл, да к тому же и Чонгуку всё рассказал. Впрочем, даже если бы нашёл, без духовной сферы ничего бы не получилось. А Тэхён навряд ли про неё вообще знает. Наверняка бросился без плана сразу в омут с головой и не решился озаботиться ни тем, как возвращаться душу Чонгуку, ни тем, как Тэхёну самому возвращаться. Вот же идиот! Сокджин не говорит обо всём этом ни слова. Понимает больше, чем другие, знает больше и к тому же, в отличие от Чонгука, не злится на Тэхёна за подобный поступок. Сокджин с ним в одной лодке, проблема только в том, что он с Тэхёном разными вёслами да в разном темпе гребут. А направление у них, да, одно. — Возвращаемся? — доносится от Юнги. Его слова в молчании между всеми ними кажется необычайно громким и в то же время таким отрезвляющим. Чимин мысленно благодарит Юнги за это одно единственной слово. Иначе никто бы так и не решился. Намджун и Чимин кивают. Тэхён, Сокджин, в упор смотрящий на него, и Чонгук, не смотрящий ни на кого совсем, никаких знаков не подают, но вместе с остальными молча двигаются к лесу, оставляя и храм богов, и главную площадь, и город призраков позади.

* * *

Интересно, как всё это выглядело со стороны? Столько вопросов, тайн. И главное — так мало ответов. А круг этих вопросов из раза в раз замыкается. Или так думает один Чимин? Вот тебе и отстранённость от дел на сущих: постоянно он то со своей работой в больнице, то в ссорах с вампирами. Всех друзей растерял на жизненном пути, никак собрать в единой целое не может. Не в прямом, конечно, смысле, но только задуматься стоит! С Хосоком что-то происходит, никто не знает. Сокджин с этой его половинчатой душонкой. Необычайно отстранённый с Тэхёном Чонгук. Ещё и сам Тэхён, неясно, для чего решившийся на приключение в царстве мёртвых. И Юнги! С ним вообще ничего непонятно. Точнее с чиминовыми чувствами к нему. И вот сидят они все шестеро в лодке, выдают лодочнику монеты в уплату за возвращение в мир живых и молчат. Честное слово, один Намджун Чимина никаким образом не расстраивает. И даже он, однако, не настроен на приободряющие, совсем несмешные шуточки в своей манере. А Чимин, между прочим, сейчас бы послушал! Лес, вероятно, на стороне несчастной команды монстров-путешественников: сначала доводит до реки будто бы самым коротким путём, затем так же мирно позволяет добраться до кладбища, совсем неподалёку находящемуся от города (остаётся лишь из-за кустов на тротуар выбраться). Чимин понимает, что они точно вернулись, впервые за долгие-долгие часы заслышав ветер, птиц, хруст снега под ногами, чувствуя нарастающий холод, заметив, как спешат на юг облака и пар выходит из ртов. Они дома! Не похоже, конечно, что в том же ноябре, из которого ушли, но понадеяться хотя бы на Рождество можно. Снег удивлял мало. Никто не думал вернуться за пару дней: слишком много времени прошло в царстве мёртвых (хотя по ощущениям, конечно же, всего часы), а в мире живых и того больше. Но вот необычайная для города, мертвенная тишина, встретившая парней, и пустота улиц заставляли насторожиться, замедлиться и в итоге остановиться в ступоре неподалёку от ударного кратера на месте южной половины города. Это что ещё такое? Пока все рассматривают то, что осталось от магазинчика, где монстры закупались костюмами и декорациями на День Всех Святых, от аптеки, где они частенько ели мороженное, от жилых домов, знакомых улиц, Сокджин украдкой поглядывает на замок Школы Монстров. Он что-то разглядывает в дали, даже приспускает очки, чтобы убедиться: за тысячелетия зрение его всё ещё не подводит, — и на лице его появляется довольная улыбка. Кажется, всё прошло по плану. Остальные ни этой улыбки не замечают, ни на Школу Монстров не смотрят, пытаются понять, что здесь произошло, кто цел, кто нет, куда идти, когда им всем идти. Ничего на ум не приходит, объяснения всему этому найти без подсказок трудно. Людские бомбы? Или кто-то из монстров? Если это всё-таки монстр, кто способен на такой, кто бы решился? Поверить в это одновременно и легко, и тяжело. Монстры, как и люди, умеют злиться, могут действовать нерационально, частенько скуки ради, но в Школе Монстров нет ни одного, кто желал бы нарушить гармонию этого места. Даже духи-лоа, знаменитые шутники (причём далеко не всегда безобидные), не стали бы проворачивать такое. Ладно, это может подождать. Чимина, если честно, больше волнует, кто уцелел. Может, они укрываются в больнице? Больница! Она на другом конце города. Чимин от мелькающих в доли секунды мыслей то теряется от паники, то тут же облегчённо вздыхает. Значит, Пол, должно быть, жив, если ему не захотелось взять выходной, дом-то его на соседней улице. Нужно идти туда! Помочь, расспросить о произошедшем. Чимин даже шаг делает в сторону, но собственная же рука на плече Тэхёна останавливает, заставляя опомниться. Чимин мечется, не зная, где быть: идти или остаться. Везде он нужен, только вот сам Чимин всего один. Юнги замечает эти сомнения, со своими уговорами появиться наконец дома не докучает и всё же аккуратно касается чиминовой кисти, привлекая внимание. — Нам нужно идти домой. Чимин хмурится и ожидаемо отвечает: — Разборки с семьёй и свадьба сейчас не в моём приоритете. Я из этого города никуда не сдвинусь. — Нет, сдвинешься, — слышится от Намджуна. Он, может, монстр простой, шутливый, немного неловкий, но в подобные моменты весь груз собирается именно на его плечах, он встаёт у штурвала и не терпит препирательств касательно своих решений. Шутки всегда заканчиваются. А кто-то должен направлять корабль в шторм. У парней это негласное правило: капитан у них один, несменный. Намджун ещё с несколько секунд всматривается в половинчатые дома, резко обрубленные дороги, ровно остриженные верхушки деревьев, переводит короткий взгляд на стоящего в стороне, довольного Сокджина и резко разворачивается, вставая лицом к друзьям. — Ты пойдёшь с Юнги домой, разберёшься там со своими семейными делами и вернёшься, когда закончишь с ними. Только тогда, Чимин, — взгляд его строгий, тон непоколебимый. — Вы двое, — поворачивает голову сначала на Тэхёна, затем на Чонгука, как и Сокджин, тоже стоящего в стороне, — идёте в больницу. Если никого там не найдёте, возвращайтесь в Школу Монстров. Если всё же встретите кого-нибудь, то разузнайте, что здесь произошло. И оставайтесь в больнице до тех пор, пока мы с Сокджином не вернёмся. А ты, — злобно смотрит в сторону Сокджина, расслабленного и насмешливого, — идёшь за мной искать Хосока и других монстров. Возражения не принимаются. Когда фигура Намджуна кажется особенно огромной, когда лицо его не озаряется привычной доброй улыбкой, когда во взгляде ни милосердия, ни сочувствия, противиться и стоять на своём не то чтобы опасно, скорее, бесполезно. Да и Намджуна уважают слишком сильно, чтобы оспаривать его слова в ситуации чрезвычайной, когда один Намджун только и способен на принятие каких-либо решений. Чимин, однако, жалкую попытку всё же предпринимает: — Я не могу оставить Тэхёна. — Ты его не оставляешь, — раздражённое. Намджун начинает злиться. И пускай Чимин не знает, что дело не в его словах и в целом не в нём и его натуре, завязывающей спор там где нужно и не нужно, он берёт нарастающую злость друга на свой счёт и мгновенно затихает. — Чонгук будет рядом. Заодно и поговорите, — уже обращённое к Чонгуку с Тэхёном, — что бы у вас там не произошло. Разберитесь с этим. — Так говоришь, будто у нас нет дел поважнее, — доносится от Сокджина. Намджун не отвечает. Сейчас Сокджин в его глазах жалкое существо, не стоящее того, чтобы тратить энергию. И это даже не сравнение. Намджун Сокджина презирает. Да, вот так внезапно, всё ещё не до конца обдуманно. Однако перед Намджуном факты, которые всё это время замечал лишь он, и, если Сокджин сейчас признается, он змеиную голову ему оторвёт. Пришлось разойтись. Чимин, поинтересовавшись, действительно ли Тэхёна можно оставить, и получив утвердительный кивок, всё же отстраняется от друга, смотря на него тем же беспокойным, сочувственным взглядом. Как Намджун может так поступать? Отправлять Чимина домой, когда здесь его друзья, когда там ждут раненые, те, кто нуждается в помощи? Мудрости в том, что Чимину меньше всего сейчас стоит заботиться о других, тем более людях ему посторонних, а не о своей семье и себе самом, он не понимает. Натура у него такая — альтруистическая. Она-то и не даёт расставить приоритеты, временами выбрать дом, а целый мир. И не сказать, что это совсем плохо, но и всячески поддерживать эту позиции не стоит. Намджун и не поддерживает. Чонгук и Тэхён отделяются первыми, идут в сторону больницы, держатся на расстоянии, не смотрят друг на друга, не говорят. Намджун считает, что сделал всё верно. Этим двоим, кажется, нужно остаться наедине и поговорить. С Чимином и Юнги он придерживается того же мнения: им пора вернуться домой, разобраться в своих домашних делах и возвращаться спасать мир, когда уже не так разрывается между направлениями. И если Юнги чётко видит то, куда должен двигаться, то Чимину приходиться помочь: сам сейчас не решит. В конце концов на тротуаре, неподалёку от кладбища, остаются только Сокджин, не находящийся от радости и раздувшийся от гордости, безразличный к тому, что происходит вокруг и с его друзьями, да Намджун, который с размаху, без предупреждения бьёт Сокджина по лицу, стоит остальным скрыться из виду. Сокджин, покачнувшись, бьётся о столб дерева, очки слетают, открывая пронзительный, яркий, горгоний взгляд, и лишь победная улыбка так и не исчезает. — Не до конца понимаю, каким именно образом, но уверен, что ты приложил руку к этому, — сквозь зубы говорит Намджун, взмахивая в сторону ударного кратера. Он не хочет терять самообладание и переходить на крики, но видят его боги, сдерживаться становится всё сложнее. — Больно рожа довольная. — Я сделал то, что посчитал нужным сделать, — слышится от Сокджина, спокойное, слегка насмешливое. Защищаться он не собирается, сознаётся прямо и вины, видно, совсем не чувствует. — Что именно ты сделал? Сокджин усмехается. — Обвиняешь меня, не имея никаких оснований. По-моему, это несправедливо. — Что ты сделал? — игнорируя насмешливый тон, повторяет Намджун. Сокджин поднимает с земли очки. Сломаны. Да и к чёрту их. И коллекцию, собираемую Сокджином столетиями, можно смело выбросить. Больше ему она всё равно не понадобится. — Сказал же, — Сокджин поднимает на Намджуна взгляд; на остальных друзей не посмел бы, но помнит ведь, что эта горгулья — его личное противоядие, — я сделал то, что посчитал нужным сделать. Теперь Медуза свободна. Намджун на секунду застывает на месте. Сокджин сделал что? Как? Каким образом? Значит, отделившись от остальных в городе призраков, он искал не свою душу, а душу Медузы Горгоны? Что же Сокджин натворил? Над этим, правда, Намджун задуматься не слишком-то и успевает: злость в нём переходит в ярость, тело двигается вперёд само. Но только Намджун вскидывает руку для удара, как Сокджин выставляет вперёд ладонь, двигает двумя пальцами, и Намджун резко останавливается, неспособный двинуть ногами вперёд. Это что ещё такое? Он опускает взгляд и замечает скованные льдом ноги. Сокджин повторяет движение пальцев, не колеблясь. Тогда Намджун и замечает воду, стремительно приближающуюся к нему из гидранта. Лёд сковывает и его руки, сдвинуться совсем никак. В лице Сокджина на мгновения мелькает сожаление, но брови тут же разглаживаются, взгляд становится тяжёлым, бесстрастным. Жалеть обо всём уже нет смысла. Сокджину как ни крути задерживаться здесь больше нет смысла. — Какого?.. — выдаёт Намджун, пытаясь освободиться от льда. — Ты никогда не задавался вопросами, почему вода из сада больше не протекает в почтовую комнату, каким образом я спустил гипнотические цветы на глубину в двадцать метров. Никто не задавался, мне это было на руку, — Сокджин говорит спокойно, даже как-то безучастно. «Поприветствуй Посейдона с Афиной и благослови их на удачу, дядюшка. Боюсь, личные пожелания от меня они не очень жалуют». Дядюшка. Дядюшка, обращённое к Аиду. У Аида лишь два брата: Посейдон и Зевс. И Посейдон отчего-то не жалует Сокджина. Потому, что он сын чудовища. И его сын тоже. Миф о Медузе рассказывает о прекрасной девушке, которую силой взял Посейдон, превратившись в птицу, в храме Афины, куда девушка бросилась в поисках защиты. Боги разгневались на Медузу за осквернение храма, и Афина в наказание превратила её волосы в змей, а лицо изуродовало настолько, что ни один смотрящий на неё не смог бы не ужаснуться, не обратиться в камень⁴. Значит, Сокджин полубог? Сын Медузы и Посейдона? Всё это время! И ни слова! Вот что Сокджин планировал сделать вне законного! Хотел освободить Медузу ради мести Посейдону. Нет. Все богам! — Ты сын Посейдона, — тихо говорит Намджун, сам ещё не до конца верит. — Первый из его сыновей с Медузой. — Первый? — Были ещё двое⁵. Один давно уже скончался, второй тысячелетиями среди созвездий живёт. Им не было дела до того, каким образом они появились на свет, не было дело до истерзанной по несправедливости матери. Намджун резко поднимает на Сокджина голову и хмурится, говоря озадаченно: — Почему тогда тебе есть дело? Это не твоя забота. Ты не ответственен за другого монстра. Сокджин невесело усмехается. Зои тоже говорила что-то такое. Нет, не что-то такое. Она повторяла то же самое из раза в раз, из века в век. Слова её до сердца и ума Сокджина за всё это время так и не добрались. Неужели Намджун думает, что сможет что-либо изменить? Изменить Сокджина, пошатнуть его принципы и планы только потому, что Намджун его друг, заботящийся, волнующийся, желающий лучшего? Зои тоже друг Сокджина, у неё ничего не вышло спустя тысячелетия. И у Намджуна за считанные минуты ничего не выйдет. Упрямство — иногда одно из наших худших качеств. Даже если бы Сокджин опомнился, разрешил и так съедающим его последние годы сомнениям взять наконец вверх, упрямство бы всё равно не позволило бы отступить назад. Слишком большой пусть Сокджин проделал. Вернуться обратно не получится и впереди лишь одно направление. Правда, Сокджину другое и не нужно. Он, не смотря в сторону Намджуна, поправляет одежду, волосы, возвращает кепку на место, рукавом вытирает кровь с разбитой губы и уходит. Ни слова не говоря, берёт и уходит. Не слушает Намджуна, приказывающего остановиться, — берёт и уходит. Да, вот так вот: без дальнейших объяснений, без прощаний, без просьб передать остальным, что Сокджин их любит и будет скучать (и это даже сущая правда!). Он не говорит ничего не потому, что не хочет, потому лишь, что боится. Боится того, что сделают с ним его друзья. Они заставят отступиться или поругают для приличия, а затем сядут все вместе и придумают, как выкручиваться. В их духе. Сокджину этого не надо. Он не заслужил.

* * *

Когда переживания, страх и растерянность оставляют, накрывает злость, но и ей, как ни странно, задерживаться не приходится. Чонгук понимает Тэхёна, по крайней мере хочет понять его чувства. И всё же то, что он сделал, то, что предпринял, ни с кем из друзей не поговорив, так просто простить не получается. Не потому, что Чонгук злиться, а потому, что Тэхён предаёт его доверие. Впрочем, и сам Чонгук тоже хорош, долго замалчивал об отсутствии души. Только вот те объяснения у древа мироздания мало чем помогли. Тэхён всё объяснил, раскаялся, что не должен был идти в царство мёртвых один, без какого-либо плана, и после всех убеждений вернуться в итоге позволил себя увести. Только вот его по-прежнему не отпускают те мысли, что заставили обратиться за помощью к Нираги, покинуть мир живых. И если бы только Чонгук знал, что теперь не в них одних дело. На удивление, вопреки всем ожиданиям, парни всё же находят в больнице людей. На них тут же обращают внимание несколько десятков пар глаз: некоторые со страхом, некоторые с отвращение, некоторые с любопытством. Как дорогих гостей, как последнюю надежду их уж точно не воспринимают. Вполне ожидаемо, учитывая то, что ударный картер постарался сделать, скорее всего, кто-то из монстров. Впрочем, открытой ненависти к ним не проявлял никто. Слегка растерянных от происходящего вокруг, парней встретил пожилой мужчина, представившийся Полом Ван Хельсингом. О, так это тот врач, который помог Чимину устроиться в больнице. — Вы, — слегка замялся Пол, — вероятно, монстры? — в его голосе слышалась неловкость, взгляд, изучающий Чонгука, казался дружелюбным. Парни кивнули. Если по Тэхёну не скажешь, что он монстр (с виду ведь самый обычный человек), то вот по Чонгуку, вечно влажному, с прозрачными чешуйками, отливающими фиолетовым, догадаться можно. — Меня зовут Тэхён. Это, — указывает в сторону русала, — Чонгук. Мы друзья Чимина, пришли узнать что произошло и попытаться помочь. Пол, уставший, ссутуливший, внезапно приободрился. — Друзья Чимина? — энергично проговорил он. — Давно хотел с вами познакомиться! Тэхён и Чонгук удивлённо переглянулись. Они не знали, что Чимин рассказывает о них кому-либо из людей, пускай даже Ван Хельсинги имели понятие о существование монстров. — Не расскажите, что случилось? Нас не было, — Тэхён смутился, — в городе какое-то время. Пол запустил пятерню в волосы. — Вот дела. Ясно, почему Чимин не объявлялся целых три месяца. Мог бы и предупредить, — шутливое. Странно, что этот врач мог «возмущаться» подобными мелочами, когда вокруг творилось нечто более серьёзное, чем пропажа ассистента на сколько? Три месяца? Значит, сейчас, должно быть, где-то конец февраля. Не всё так плохо. Парни могли потерять больше времени. — Пойдёмте в мой кабинет, — Пол развернулся и поманил Тэхёна с Чонгуком за собой. На людей в пыльных одеждах, с забинтованными ранами, заплаканных парни упорно не обращали внимания. Сейчас им не до того, чтобы сочувствовать чужим страданиям. Снять бы с себя весь тот груз, что лежит на их плечах сейчас. Лишние заботы ни к чему. Впрочем, чувство вины всё равно отпечатывается на их лицах. Может, они и не причастны к произошедшему, но из-за таких случаев гармония между людьми и монстрами разрушается. В этом городе каждый знал о Школе Монстров, замке на холме. Частенько люди встречали монстров на улицах, в магазинах, в кафе. Это было чем-то нормальным, вполне себе разумеющимся. Только вот стоит оступиться хотя бы раз, и на тебя идут уже с вилами и факелами. К счастью, Пол успокоил тем, что горожане не обозлились абсолютно на всех монстров. Конечно, есть и такие, но по большей части люди поняли, что произошедшее застало и монстров врасплох. В этом и помог небольшой поход в Школу Монстров. — Если честно, мы и сами не до конца поняли, что случилось. В одно утро попросту снесло половину города, не оставив там ничего. Многие, как вы понимаете, погибли. Раненые и отчаявшиеся, в панике бродили по городу днями, пока нам всё же не удалось сорганизоваться, — Пол, налив себе растворимого кофе, уселся за стол, сонно потирая глаза. Вероятно, несколько дней не спал. — Кто-то в итоге говорил, что видел ангела, — Тэхён резко насторожился, — кто-то говорил про метеорит. Церковные фанатики во всю кричали про кару небесную за грехи наши. В общем-то как только не пытались объяснить. В конечном счёте местная полиция, то есть то, что от неё осталось, с ещё несколькими добровольцами решила разузнать о произошедшем у монстров. Мы думали, что вы наверняка знаете. Точнее, — Пол слегка замялся, — мы думали, что вы это и сделали. Только вот когда полиция пришла в замок, не обнаружила ни одного монстра, — Тэхён с Чонгуком нахмурились. Как это ни одного монстра? — Школа была пуста, если не считать множества хаотично стоящих каменных статуй, — Пол поднял на парней устал взгляд. — Боюсь, и с вашим народом приключилась какая-то беда. На какое-то время в кабинете воцарилось молчание. Чонгук с Тэхёном пришли сюда, что понять происходящее вокруг, а в итоге запутались, кажется, ещё больше. И перед Полом отчасти стыдно. Кажется, он тоже надеялся на какие-либо объяснения. — Знаете, кто способен сделать подобное? — спросил Пол, отставляя опустошённую кружку, нарушая затянувшееся молчание. Тэхён помотал головой. Ничего не сходится. Ударный кратер, если честно, могли сделать многие из монстров, нужно лишь знать как. Хотя Тэхён подозревает, что неким образом это сделала Дума, освободившая от цепи. Каким образом она это сделала и для чего разрушила половину города, Тэхён не представляет. И ещё эти каменные статуи. Ангелы вроде как не умеют превращать в камни. Горгоны, кроме Сокджина, здесь не обитают, а Сокджин всё это время был в царстве мёртвых. Василиск никогда не покидает Израиль. Значит, некому обращать монстров в камни. Да и для чего вообще? И как всё связано? Тэхёну определённо не хватает пары важных деталей, а откуда взять их, он пока не представляет. У Чонгука тем временем крутятся примерно те же мысли. И окончательных ответов он, как и Тэхён, тоже не находит. Чонгук поднимает на врача извиняющийся взгляд. Они ничего не могут сделать: ни помочь, ни разумных объяснений дать. По крайней мере пока. — Вы, монстры, знаете больше, чем люди. Вам и доступно больше. Думаю, так или иначе разберётесь, — говорит Пол. Губы его растягиваются в дружелюбной улыбке. Видно, никаких ни отвращения, ни разочарования он по отношению к монстрам не чувствует. — Вы такой понимающий, — невольно выдаёт Тэхён, отзеркаливая дружелюбную улыбку врача. — Спасибо. — Думали, вас встретят вилами и факелами? — добродушно посмеивается Пол и поднимается. — Горожане вас, конечно, побаиваются временами (и есть за что!), но ненависти они к вам не испытывают. В конце концов не вы же лично разрушили город. — Я имел ввиду не только это. Вы, кажется, не разочарованы тем, что мы не можем вам ничем помочь. — Конечно, не разочарован. Вы, как и все здесь, растеряны и напуганы, было бы глупо ожидать, что хромой поможет сломавшему ногу. Так что есть смысл держаться всем вместе, а не устраивать межвидовую войну, окончательно друг друга изживая. Тэхён кивает. Как же он благодарен сейчас Полу за все эти слова. Одним волнением меньше: не придётся прятаться от людей. Хотя они на улицах города и так не показываются. Пол объясняет это тем, что многие по прошествии почти двух месяцев всё ещё боятся: те, чьи дома целы, запираются в своих жилищах, остальные наблюдаются либо в больнице, либо в церкви. — Я должен идти. У нас штат сократился почти в двое, приходится осваивать все тонкости и хирургии, и неврологии на ходу, — посмеивается Пол. Уставший взгляд, однако, выдаёт его. — Можете остаться здесь, если вам нужно. Никто не побеспокоит. Если вам что-нибудь будет нужно, найдите меня или попросите Беверли, молоденькую такую медсестру. Она обычно в холле мельтешит. Пол выходит из кабинета, прикрывая за собой дверь. Интересно, почему он не спросил о Чимине? Боится узнать, что с ним всё же случилась какая беда? Оставаться снова наедине неловко. И вроде бы мысли сейчас заняты другим, а отпустить на время чувства, не касающиеся происходящего вокруг, не получается. Да и как их отпустить, когда, затмевая всё остальное, они накрывают, стоит только тишине зазвучать в ушах. — Тебя действительно так беспокоит то, что ты не слышишь моей души? — вдруг заговаривает Чонгук. Парни друг на друга даже не смотрят. — Для чего, Тэхён? Чтобы быть со мной таким же измученным, как и со всеми? Почему ты не позволяешь стать для тебя домом? — Ты и есть мой дом, — без сомнений говорит Тэхён, не лжёт ни на долю. — Дом — это то место, где ты можешь отдохнуть, — в голосе Чонгука слышится нарастающее раздражение. Как ни крути его всё же задевает нежелание Тэхёна принимать его таким, какой он есть. Целиком и полностью. Вот так вот — без души. — Иначе ты со мной отдохнуть не мог бы. А я бы винил себя в этом и в конечном счёте потерял бы тебя. — Ку… — Я говорил тебе, — продолжает Чонгук, громко, с не желанной быть обузданной энергией; он сейчас на эмоциях, не хочет слышать никаких оправданий, что для него ведь старались, — мне неважно, есть у меня душа или нет. С ней или без неё я — это я, со своими чувствами и воспоминаниями. И если ты думаешь, что от них ничего не останется, что я не узнаю тебя в царстве мёртвых, напомни. Уверен, я поверю. Память стирается, но стоит всколыхнуть чувства, как они накрывают новой волной. Ты мне нужен, Тэхён. Вот без кого я точно не смогу ничего вспомнить. Ты должен рассказать мне. У Тэхёна на глазах наворачиваются слёзы. Он всё понимает. Знал же ещё до того, как решился отправиться в царство мёртвых. Поступил, как эгоист, не давая выбор Чонгуку, решая всё за него. Ещё и не сказал никому, ушёл один, думая, что должен сам справиться. Нет, не так, Тэхён не хотел слушать уговоры отпустить всю эту ситуацию с отсутствием души. Чонгук вправе сейчас злиться и кричать. Тэхён не заслужил терпеливых разъяснений: Чонгук должен был сорваться ещё там, у дерева мироздания. Должен был, но не сорвался, говорил ласково, трепетно, боясь спугнуть. Он и сейчас боится, только вот ещё страшнее не донести до Тэхёна свои мысли, дать тому снова ускользнуть. Чонгук прав. Как же Тэхён способен любить, если не принимает своего монстра таким, какой он есть? Ему от самого себя отвратительно. Его Ку такой замечательный, заботливый, ответственный, понимающий. И всё это Тэхёну было, оказывается, не так важно, как стоило бы, лишь потому, что Чонгук не сможет запомнить всю свою жизнь, проведённую рядом с Тэхёном. Какая же глупость! Тэхён плачет, горько, виновато, задыхаясь. Лицо его раскраснелось, глаза опухли. Чонгук от внезапного потока несдерживаемых слёз и стонов теряется, не сразу прижимая Тэхёна к себе, чтобы успокоить. — Я, — между всхлипами пытается заговорить Тэхён, — я… я… не засл… заслужил… не заслужил т… бя… тебя… Чонгук еле разбирает слова, но всё же понимает, что имеет ввиду Тэхён. Его напуганный, до бесконечности любящий его Тэхён. Он ведь в царство мёртвых не за просто так пошёл. Не любил бы, не хотел бы лучшего — не стал бы заботиться о будущем Чонгука. Впрочем, его единоличного решения это всё равно не оправдывает. — Перед тем как пойти за тобой в царство мёртвых, я говорил Намджуну тоже самое. Больше они не говорят. Тэхён в объятиях Чонгука постепенно успокаивается, а Чонгук не отпускает. Ни за что никогда не отпустить, куда бы не пришлось идти, что бы не пришлось пережить. Тэхён представлял их первый раз совсем другим. Это должно было быть романтичное свидание, на которое Тэхён и Чонгук принарядились, завершающееся вполне естественной близостью. Кто же знал, что Тэхён, заплаканный, раскрасневшийся и опухший, станет желаннее своей лучшей версии. Чонгук считает, что Тэхён сам по себе, какой бы ни был, — самая лучшая версия. Всё это происходит само собой. Чонгук успокаивающе гладит Тэхёна по голове, затем примирительно целует. Один раз, другой, следующий. И руки внезапно спускаются ниже, забираются по свитер и оглаживают холодными руками тёплую кожу. Тэхён от эти прикосновений не дёргается и не дрожит: уже давно привык к вечно к ледяным рукам Чонгука, — сам прижимается ближе и держится за чонгуковы плечи. — Я сейчас выгляжу ужасно, — Тэхён всё же делает попытку остановиться здесь. — Ты всегда красивый, — моментально отвечает Чонгук, не лжёт, не льстит, принудить к близости даже не старается. И этого оказывается достаточно. Да, Тэхён уж точно представлял их первый не так. Не должно было выглядеть всё так грустно, будто близость — лишь способ помириться, заглушить напряжение. Однако то, что это выглядело так со стороны, на самом деле таковым не было. Ни на долю. Может, в какой-то степени это и стало точкой завершения возникшего конфликта, стало точкой смирения и принятия, но по большей части то, что между Тэхёном и Чонгуком происходило, — чистая близость, воссоединение, доверие, желание показать, что они друг с другом рядом, настолько, что можно проделывать такое. В этом ведь смысл близости (не секса) — соединиться, разделяя чувство любви. Так, собственно, и проявляется искренняя любовь. Чонгук укладывает Тэхёна на диван, рядом ложится, ногу своего монстра через себя перекидывает и лицо обхватывает, приближает. Сухие, искусанные губы Тэхёна всё равно кажутся самыми сладкими, его тёплые руки, забравшиеся под одежду Чонгука как щёлк по мокрой, липкой коже. Ни в одном движении нет грубости, желания силой взять контроль, — только нежность, ласка, тепло. Они в своих ощущениях тонут и не жалеют, что захлёбываются, с удовольствием сливаются. Захлебнуться в таком нестрашно: Чонгук ведь русал, ни за что не утонет и Тэхёну не позволит. Одежда теряется на полу быстро: обоим важно почувствовать кожу к коже, а не ткань к ткани. И страха, что застукают, ни доли. Меньшее, что могло бы удивить людей сейчас, — это секс между двумя парнями в кабинете онколога. Чонгук Тэхёна гладит, Тэхён к Чонгуку прижимается, целует, забывается. Каждое прикосновение друг к другу кажется целительной водой, тёплым источником из волшебного леса. Немного некомфортно, лишь когда в Тэхёна проходит первый палец, но это ощущение быстро теряется в сотне других, более приятных и желанных. Со временем и оно перерастает в такое, что хочется ещё, только не пальцев. Когда Тэхён прерывает поцелуй и отстраняется, Чонгук тут же переворачивается на спину и сажает Тэхёна на себя, медленно входит в него, на короткое шипение лаской рук отвечает. Движения неторопливые, аккуратные, нежные: каждый боится другому сделать больно. Оба утопают, но не в жаре, а приятном тепле, чувстве безопасности, доверии. Тэхён хотел сделать первый раз для Чонгука особенным, поэтому так долго тянул со всем этим, но сейчас он не может представить лучшего момента. Потому, что они, преодолев все огорчения и злости, смогли соединиться, прощая друг друга, любя. Лишь чувствуя приближение разрядки, Чонгук немного ускоряется, выходит прежде, чем кончить, а потом помогает Тэхёну, и тот практически сразу тоже кончает с коротким тихим стоном на губах и вздымающейся грудью в попытке выровнять дыхание. Тэхён лениво слезает с Чонгука, валится рядом и плотно прижимается, чтобы не свалиться с дивана. Так они лежат с минут пять, пока Тэхён не начинает от холода покрываться мелкой дрожью. — Нам стоит одеться, ты замерзаешь, — говорит Чонгук, тихо, практически шёпотом: не хочется портить такой момент лишними разговорами. Тэхён кивает, не говорит романтичной ерунды вроде «с тобой всегда тепло». Потому что не тепло. Чонгук ужасно холодный, видовая особенность у него такая. От этой мысли Тэхёна даже на смех пробивает. Впрочем, всё обходится слабой улыбкой и поцелуем в мокрый от пота лоб Чонгука. Наконец напряжение между ними рассеялось.