Темнее двойной тьмы

Дазай чувствует, что задыхается. Он раскрывает все окна нараспашку — на улице зима и шесть градусов тепла, которые теплом кажутся только ему самому — и все равно продолжает задыхаться. В легких как будто разрастаются колючие тернии, хочется то ли выть, то ли сдохнуть. Второе не получается вот уже пятнадцать лет. Может, он заболел или что-то вроде того. «Скучно», — капризно подвывает Дазай от недостатка внимания (или по привычке, или из-за тянущего ощущения пустоты в груди, или от желания получить по голове) и с картинной показушностью падает в распахнутый им же оконный проем. Куникида отработанным движением хватает его за шкирку и закрывает окно с громким хлопком. Не глядя. А затем — нет, ну кто-нибудь видел это равнодушие? нет? кто-нибудь?.. — садится обратно к стопке отчетов и ноутбуку. Сплошная скука, видите? Ему просто нечего делать. Дазай собирает все задания — все, что может, все, что ему дают, и, в конце концов, даже мелочевку, до чего же он докатился, ох, — почему-то ловит обеспокоенные взгляды коллег, а спустя месяц слегает с гриппом. Сначала он его игнорирует, но, к сожалению, окружающие люди ненастолько невнимательны, чтобы не замечать чего-то подобного. Жаль. На улице зима, — говорит Куникида устало, — ты чем, черт возьми, думал, когда в реку сигал, тупица?! Дазай молчит и смотрит. (не с тоской, но Куникида чувствует, что уже где-то рядом) Ему просто, понимаете, нечего сказать. И делать тоже. Скучно же. Две недели вынужденного «покоя» под вниманием приставленного Ацуши-куна делают еще хуже, хотя, казалось бы, куда. После вскрытия вен все потенциально опасные для него самого предметы были изъяты — Куникида даже каким-то образом припряг Рампо-сана и они, вероятно, чудесно развлеклись, потроша найденные заначки под его тяжелым взглядом. Дазай, по их мнению, "тухнет" и беспокоиться в скором времени начинает не только агенство. В прошлый же раз он "с самоубийственной, — (ха-ха), — легкостью подставился под пулю, которую с такой же легкостью мог избежать без ухудшения результата", в позапрошлый — "заманил в Йокогаму психа-коллекционера и решил поиграть в Белоснежку", в позапозапрошлый — (почти) "устроил международный скандал"… Сам он, правда, не сказал бы, что это все так особенно ужасно… Может быть, беспокоиться действительно есть о чем. Дазаю даже не плохо, ну, в самом деле, он же не депрессующий по поводу и без повода подросток. Хотя Куникида-кун бы, наверное, не согласился, но что с ним поделать, вечно же преувеличивает. Даже лезвия отнял, черт бы его побрал. И Дазай посмеялся бы — он с удовольствием, в любой момент дня и ночи, что, кстати, насчет двойного суицида, леди? — вот только и смеяться как-то не особенно хотелось. Да, конечно, Рампо-сан, вы просто безупречны, не поспоришь, может, оставите хоть одно, а? Нет? Что за люди. Итак, разумеется, Дазай был в полном порядке. Никаких депрессий — Йосано-сан, вы не психолог, отойдите от меня пожалуйста; психологам, кстати, совсем необязателен тесак… Нет-нет, вам показалось, я ничего не говорил! — никаких "больше-чем-обычно" самоубийств — нет, Куникида-кун, все хорошо, просто немного увлекся, подумаешь, со всеми бывает, правда? — и прочего, что так старательно пытались приписать ему странно параноидальные в последнее время коллеги. Ему просто было скучно. И поэтому в итоге из министерства таинственным образом пропадает страница Книги. И поэтому Федор Достоевский таинственным образом умирает в камере за день до казни. И поэтому… Может быть, он вытаскивает из тюрьмы Достоевского. * Может быть, он немного скучал. Кто-то подозревает Дазая. Кто-то уверен в его виновности. Алиби утверждает об обратном, но, разумеется, никому нет до него дела. А Дазай ухмыляется весело и — немного — сумасшедше. Алиби, может быть, сфабриковано от и до. А может и нет. Кто знает.