Темнее двойной тьмы

— Ты так трепетно привязан к нему. — Сентиментальное воспоминание, — ответил на незаданный вопрос Дазай, — которое ты не разрушишь. Он щелкнул пальцем о граненый стакан и прикрыл веки. Стекло звякнуло четко и ясно, вливаясь в умиротворяющую мелодию джаза с просчитанной легкостью. Как будто и не было этих пяти лет, будто и не было смерти Одасаку. Будто он все еще жив. — Ты встречался здесь с Сакагучи Анго и Одой Сакуноске? Но нет. — Мы дружили. В полумраке бара Федор застыл неестественным айсбергом — утонченно-холодное пятно среди теплых древесных оттенков. Сюда отлично вписывался Ода, такой же теплый и одновременно отстраненный, прямой и открытый, но с полным шкафом скелетов; такой же непоколебимый, каким Дазай всегда старался казаться для других. Одасаку мертв. — Знаешь о чем я подумал, когда у меня в руках оказалась страница? — жидкость в стакане переливалась золотым огнем — туда-сюда — и круглый кусок льда, поблескивая кривыми гранями, в унисон постукивал о стекло. — Я ведь могу сделать так, чтобы он жил. Я ведь… Могу ли я исправить все это? Отчаянная ядовитая усмешка вгрызлась в его лицо и неожиданно нашла отражение. Радуйся, Федор Достоевский. Ты нашел якорь — тот самый якорь, что держит твоего величайшего противника на земле. Якорь, который ты не можешь сбить при всем твоем горящем в сердце колючем желании. Невозможно разрушить то, что уже разрушено. — Построить все заново, чтобы он мог писать, может, уйти в агенство, нянчиться со своими сиротами, ходить в Люпин — пусть и без меня, пусть и как угодно — но только живым, лишь бы писал свою книгу, по-прежнему не убивал, был хорошим, не умирал у меня на руках, — Дазай шепчет хрипло и почти не захлебывается, будто уже размышлял об этом бесчисленное количество раз. Будто не останавливал себя при одной только тени мысли. Кто бы мог подумать, что сам Дазай Осаму может быть так одержим чем-то. Кем-то. Какая потрясающая слабость! Год назад Достоевский не преминул бы потоптаться по ране. И, скорее всего, был бы сейчас мертв. — Думаешь, сможешь победить в игре в Бога? На Федора даже не взглянули. Дазай, кажется, провалился в ту самую бездну, которую до этого так старательно избегал, не приближался, не смел и думать — чтобы не было соблазна. Но соблазн, конечно, никуда не делся. — Даже если мне придется собственноручно переделать для него реальность, даже если я переверну весь чертов мир вверх ногами… — Я все равно не позволю тебе потратить остаток жизни на то, чтобы написать рай для мертвеца, Дазай. — Ну, ну, — фыркнул Осаму и наконец повернулся к нему. Шально и зло блестели почти черные глаза, — на рай бы страницы не хватило. Я бы, скорее, сделал бы все сам. Он сидел боком, подперев щеку рукой, и некоторое время разглядывал его. В позе не было ни привычной расслабленности, ни угрозы — ничего. Просто статуя, застывшая, с высокомерной небрежностью игнорирующая все вокруг, смотрящая, но не видящая. Достоевский смотрел тоже. Изучал. — Сначала я бы занял место Мори-сана. С тяжелым комком в груди пора бы уже свыкнуться, но что там. Знаешь, Федя, что чувствуют люди, когда ими пренебрегают? Теперь знаешь. Дазай Осаму между мертвым другом и целым миром выберет мертвого друга, а ты для него даже не мир - просто развлечение. Как думаешь, тебе достался бракованный экземпляр человека или это просто с тобой что-то не так? — Никогда не хотел становиться боссом, поверишь? Полагаю, пришлось бы не очень просто. — Дазай. — Подобрал бы Чую, конечно. Такой полезный козырь. — Дазай, хватит. — А вот Акутагаву не стал бы. Мне не понравилось с ним нянчиться, понимаешь? Подкинул бы агенству. Пришлось бы повозиться со стимулом, правда. Гин-чан, как вариант. Хотя… Федору, как оказалось внезапно, совсем не нравится такое положение. Он бы проанализировал и свои действия, совершенно странные и нелогичные — что стоит дать ему выговориться, больше данных, одни плюсы, в Дазае ведь всегда находится что-то новое, очень любопытно; он бы перестал вслушиваться, если ему так парадоксально не нравится; он бы, в крайнем случае, подумал бы о том, как выгоднее и быстрее это прекратить. Он бы… — Дазай, я сказал тебе прекратить. Он столкнул его со стула. — Возомнил себя Богом? Так позволь мне напомнить: мертвые должны оставаться мертвыми и не в силах человека изменить это. И если ты посмеешь, то я остановлю тебя — так же, как ты остановил меня. Люди для Федора Достоевского были лишь средствами достижения цели. Даже не предсказуемые, нет, целиком и полностью управляемые и послушно становящиеся в нужные позиции тупые марионетки. Стоило ему дернуть за ниточку, и тут же следовала очевидная реакция. И, казалось бы, зная, что ими манипулируют, они все равно поддавались. Прижмешь там, потянешь здесь — и вот результат. Да, случались… промахи. Гоголь, например, законам логики не подчинялся вовсе, делая это, впрочем, намеренно. Игра в непредсказуемость была тем, чем Николай жил и, пусть сначала Достоевский был заинтересован, впоследствии и это наскучило. В такой игре он выигрывал тоже — четыре раза из пяти, неплохой результат (но не абсолютный, о чём стоило задуматься раньше). Или Фукучи. Все-таки подцепить его быстрее, чем он среагирует, было задачей почти невыполнимой. Фукучи справился. Федор, впрочем, извлек из этого сотрудничества немало для себя лично, так что не жалел. И, конечно, Дазай Осаму. Достоевский не сказал бы, что его нельзя просчитать. Он был человеком. Они все были людьми. Их умственное противостояние приносило неизвестное ранее удовольствие и азарт. Дазай не только мог ему ответить, он был другим, он, также видя людей наквозь, до парадоксального в них верил и заставил поверить в них его. Это, пожалуй, стоило всех трудностей. Пускай Федор и был тогда уверен в победе — ну, право же, что могло пойти не так? Пускай при всей гениальности соперника проигрыш даже не котировался рабочим вариантом. Пускай подобное говорило о его слепоте. Но это стоило всего. Предложи ему переместиться назад во времени — и он бы прожил эти года точно также, ни о чем не жалея, и насладившись своим проигрышем еще раз. Кто бы мог подумать. — Хорошо-хорошо, не буду претендовать на твой титул. Хотя, признай, из меня бы вышел куда лучший бог, чем из тебя! Кто бы мог подумать, что чувства так влияют на мыслительные процессы. Отвратительно.