Военные нежности

-Ты ведь понимаешь, да? Мы все мертвы, Ванечка, мертвы, мы умерли! -Не понимаю, и не собираюсь! Никто не умер! Ты жив, жив! И я жив! Черт бы тебя побрал, ты просто сходишь с ума… -А я это отрицаю? Только вот… я не больший псих, нежели ты. Во всяком случае, не больший. Это ты верно подметил — «никто не умер». Но… разве ты можешь знать, что это значит на самом деле? Что значит умереть? Не важно, как именно, морально, или физически, — мой брат тихо, болезненно кашлянул, и громко проглотив слюну, продолжил — дело то в том, что ты сам не понимаешь, что говоришь. Откуда ты можешь знать, что жив, если никогда не был мертв? -Закрой рот! — мне это порядком осточертело. Я был готов схватить с полки наградной револьвер, и выстрелить себе в висок — до того мой мозг разъедал горячечный бред моего нежно любимого брата.       Мы вернулись с войны с разницей в два месяца. Брат брал Берлин — отец ужасно гордился. Когда мы всей семьёй ходили на вокзал встречать Володю мать растроганно растирала по старому, сморщенному, как печеное яблоко, лицу крупные, густые слезы, пока папа крепко-крепко сжимая моего братца в объятиях, кричал тому на ухо «Победа!». Готов поклясться, что я слышал, как хрустят Володины рёбра. А что я? Жить без ног тяжко. И никто не кричал мне в лицо, никто не обнимал меня сильно-сильно. Только мать плакала. Видя, как сын ее, с ампутированными чуть ниже колен ногами, извивался на больничной койке, почти нагой, поседевший, с рыбьими, затянутыми пеленой животного ужаса глазами. А кто бы не заплакал? Отец не пришел. От брата я получил лишь коротенькое письмецо.       Брат мой, Владимир, изменился. Ужасно изменился — я не уверен, узнала ли его в тот день, тринадцатого июля, мама. Больше скажу — я его не узнал. Он всегда был инфантильным — по сути, это единственное, что осталось от прежнего Володи. Только это. И, местами, внешне он походил на того самого Володю — моего младшего брата, невысокого, чернявого, с тоненькой бледной ниточкой от уха до ключицы. Вот только таких «ниточек» после войны стало больше — «шрамы украшают мужчину». Бред собачий. Мой нежно любимый брат, исполосованный по всей спине глубокими бороздами. Бледными бороздами. Широкими бороздами. Узкими. Длинными. Покороче. Белыми, розовыми, багровыми, затянутыми, похожими на сжатые, старые, морщинистые губы, страшными, отвратительными, мерзкими бороздами. Кому либо рассказывать о том, что произошло с ним в последние два месяца он отказывался. Даже мне. После возвращения Владимира наши с ним отношения приобрели какую то липкую натянутость — я понимал, насколько ему было трудно.       Раз в три дня я принимаю ванну. Должен сказать, что процесс этот весьма негигиеничен, в силу общей древности и маленького её размера. Раньше, еще до войны, я принимал душ, однако после такая возможность, видимо навсегда, пропала. Шумоизоляция у нас хорошая… даже несмотря на возраст здания, в котором мы всей семьёй проживали. Подле ванны всегда сидел Владимир. Пускал горячей водички, если я его просил. Намыливал мою наполовину облысевшую голову. Нежно гладил холодной рукой мои плечи. И снова и снова, каждый раз повторял мне, что я мертв. С самого начала я не понимал, что не так — брат мой такой же как был, такой же, к какому я за двадцать четыре года его существования привык. А нет… брат мой мертвец. Как те солдаты. Окровавленные. Наполовину раздетые. Безголовые, безрукие, безногие, которые, казалось, вот вот поползут на своих багровых обрубках вперед, к врагу, которые без рук, без винтовок, без штыков будут рвать их, этих самых врагов, отрывать им конечности, вырывать из глубоких провалов их обезумевшие глаза, будут ломать им челюсти, выбивать зубы, стягивать с них одежду, снимать с них скальп, терзать их, в адской болезненной агонии… но нет. Тела так и лежат, и наваливаются на тебя, ты утопаешь в кровавой каше трупов товарищей. Вот таким же был Владимир. Страшным. Обезумевшим. Живым мертвецом.       С Владимиром я спорил крайне редко. Не только потому, что это было бесполезно. С каждым разом я все больше понимал, что да, действительно, я умер. Больше скажу — я всегда был мертв. Что я родился мёртвым. Что нет в этом мире ничего живого. Что все мы сумасшедшие, все мы как свиньи на скотомогильнике — кто то совершенно недавно умерший, молодой поросёнок, кто то только что разложился, вздулся, загноился, наполнив воздух удушливым смрадом гнилой плоти. А кто то… превратился в груду костей, в пепел, в ошметки черепа, в камень. В куски некогда живых копыт, в груду кровавой пыли, в свиную, мерзкую, скользкую голову, с чёрными, маленькими глазками, некогда живых, некогда принадлежавших настоящей, разожравшейся, живой свинье. Вот и я таким был. Горсткой ненужных, бесполезных костей — безногий, паршивый, которому суждено было лежать в теплом, душистом гробу.       Все это лирика. А вот то, что описать я не могу, так это глаза Володины. Такие же, как у меня. Страшные. Как у той, уже завонявшейся, селёдки с рынка. Я научился различать, кто был на войне, а кто нет по глазам. У бравых вояк глаза затуманены, похожи на глаза дохлой рыбы — и читается в этих глазах такой ужас, такой страх, что сразу узнаешь родного однокашника-земляка. Если, конечно, у него вообще есть глаза.       Когда я, стесняясь попросить мать или отца принести мне в постель ручку и тетрадь, полз на локтях по старому паркету, я кое что вспомнил. Молодого офицера. Который точно как и я, полз на животе, на локтях, утопая в грязи и крови, проваливаясь в нагромождении трупов, полз, без глаз, в противоположном от окоп направлении. И никто ему и сказать не мог, что вот, спасительная твоя яма прям вот тут вот, обернись, и будет как рукой подать… мы не спали тогда пять дней. Я лично не спал. Мой милый доктор, что же вы разляглись, сколько у вас раненых! А доктор уже давно мертв. А доктор уснул. А доктор не спал ровно 7 дней, он обезумел, его глаза покрылись пеленой злобы и первобытного ужаса. А когда все улеглись, упоённые этими лишними пятью минутами, готовые проспать всю оставшуюся жизнь, готовые прямо тут залезть в могилу, лишь бы больше не просыпаться, о милый мой доктор… ну зачем вы натягиваете на меня сапоги, ох, сгиньте, милый доктор… -Миленький мой, пора нам, пора… других не добудились. Ну же, вставайте, голубчик… -О горе мне! Пять дней не спал! Я сойду с ума! -Ах, пять дней, пять дней… я не помню, когда я спал, я помню выстрел… а помните, какую водку готовила Ларочка, помните, ха-ха! Никакую Ларочку я не знал. Тогда я видел только вырывающееся из темноты жёлтое лицо высокого врача. И ничего от него не осталось. Только рыбьи глаза, белёсые, как будто, совсем белые, смотрели на меня, и руки его трогали меня за плечи, локти, колени, били по щекам… И студент радист ждал нас у входа, курил, материл, как сапожник, ясную ночь… и вновь я видел того офицера. Безглазого. Застывшего на краю спасительной трупной ямы. Греческий, свернутый налево нос, поседевшие кудри… такой молодой, такой красивый…