По любовным трактатам

Девица под Цзинь Лином была окутана ароматом пудры и благовоний, она тянула к нему руки, сплетала ловкие пальцы на шее — податливая, раскрытая и, очевидно, заинтересованная в нем. Она ластилась, терлась о него, и кожа ее мягких бедер была упругой и горячей. Цзинь Лин не разделся полностью: один из слоев тонких шелковых одежд остался накинут на плечи, он словно скрывал его неловкость и не давал стушеваться окончательно. Девица потянулась и оставила на шее горячий поцелуй, но Цзинь Лин никак не мог сконцентрироваться на ней целиком — на затылок давил взгляд, от которого горела кожа и слабели конечности. Позади, рядом с расписной ширмой, сидел дядя в той расслабленной и свободной позе, которую не позволял себе в чужом присутствии — только и был слышен плеск вина из кувшина и редкий стук фарфоровой чаши о стол. С первого этажа доносилась слабая мелодия цитры. Однажды вино сыграло с Цзинь Лином злую шутку, сгоряча он сознался и спросил — где же те удовольствия, которые с упоением описывали в трактатах о любви? Да еще и в борделе о нем пополз позорный слух. Из алых уст в уста передавали, сколь молодой господин хорош собой, но несдержан и неумел, а иногда и вовсе груб. Разве мог Цзинь Лин стерпеть такое! Люди болтали всякую чушь, но гордость Цзинь Лина не терпела и крошечного пятна. Уязвленное самолюбие и вино подталкивали к решительным мерам. Цзинь Лин доверял дяде, как себе, поэтому со скрипом, но решился на совместную поездку в публичный дом. — Только не влезай, — стараясь держать серьезное лицо, говорил Цзинь Лин в дороге. — Если не будешь настолько плох, как о тебе говорят. — А вдруг и не я один плох? — сострил Цзинь Лин. Репутация говорила о дяде как человеке чопорном, малоприятном и совершенно не заинтересованном в плотских утехах. Но Цзинь Лин знал, что это далеко не так. — Нарываешься. Дядя сверкнул зубами в ухмылке, а Цзинь Лин зафыркал в ответ и толкнул его в бок. В его присутствии Цзинь Лин был абсолютно спокоен, однако когда они вплотную подошли к ярким воротам с приветливо горящими фонарями, а к ним навстречу выскочила разукрашенная хозяйка, сердце против воли ускорило ход — назад пути не было. Цзинь Лин не был бы собой, если бы пошел на попятную. — Господин, — мягко заговорила под ним девица, возвращая внимание к себе, — если позволите, я все сделаю сама. Она чуть склонила голову — длинная серьга в ее ухе блеснула в свете масляной лампы. Они перевернулись: она оказалась сверху, а Цзинь Лин, теперь распластанный на кровати, провел ладонями по плавным изгибам ее талии и бедер. Словно невзначай, он глянул в сторону и столкнулся взглядом с дядей. Глаза того были темнее глубоких вод. Он не проронил и слова, лишь не спеша покачивал в руке чашу. Цзинь Лин следил за движением как завороженный. Девица действительно сделала все сама — приподнялась над Цзинь Лином, обхватила и ловким, умелым движением направила в себя. Охватив горячей плотью, она выгнула спину и опустилась медленно, чтобы оба зрителя могли все как следует рассмотреть. Взгляд Цзинь Лина метался между ней и дядей и прикипел к последнему, потому что тот смотрел прямо на него, а рука с чашей вдруг замерла. Из курильницы в форме черепахи струился лентами сизый дым — от аромата благовоний сладко мутилось в голове. Движения отвлекли — девица качнулась, Цзинь Лин схватил ртом воздух от накрывших ощущений, и ему показалось, что он уловил еще один вздох. Тихий и легкий, простому человеку не различить. Девица скакала точно наездница на жеребце, и в такт звенели сережки в ушах. В какой-то миг они снова перевернулись, шелковые покрывала соскользнули на пол и одновременно — последние одежды сползли с плеч. Цзинь Лина наполнила уверенность, а взгляд в спину уже лишь подстегивал как кнут, которым дядя только грозился, и который не оставил бы живого места на другом человеке, а к Цзинь Лину ластился ручной змеей. — А-Лин. — Имя ледяным осколком упало в пространстве, наполненном влажными шлепками и вздохами. — Не так спешно, — сказал дядя и, судя по тихому шороху, поднялся. Да что же не так? Цзинь Лину казалось, что именно сегодня все пошло хорошо. — Как видишь, я и сам справляюсь, — на выдохе проговорил Цзинь Лин, но от присутствия рядом вдруг замер, точно ему натянули поводья. Запахло сладостью вина, и от нее Цзинь Лин невольно облизнул губы. На языке вертелось «не смотри», но сорвись оно — и прозвучит словами ветреной госпожи, которая не знает, чего хочет. Цзинь Лин же знал, чего хотел, и был намерен идти до конца. Пусть и безбожно краснея. — Что еще? — недовольно заговорил он. — Медленнее, — сказал дядя, и слово дрожью откликнулось в теле. Скорее всего, дядя был прав, но не мог же Цзинь Лин послушаться, не проронив и слова. Он двинул бедрами. — Так? — кисло спросил он. — И не нужно каждый раз так глубоко. Цзинь Лин закатил глаза и приготовился ответить, но в следующий миг вздрогнул. Прохладные руки коснулись его — дядя взял его за бедра и остановил на полпути. А затем еще раз. Цзинь Лин не уловил, от чего именно, но по телу прокатилась приятная дрожь, он застонал, а вместе с ним и девица. Дядя же сказал, что любовные утехи можно делать долгими вплоть до рассвета и увидеть такие высоты, которых не видел. Только пока Цзинь Лин не научится себя сдерживать, их ему не достичь. Низкий и негромкий голос, его неспешный темп действовали на Цзинь Лина гипнотически, оставляли безоружным перед любым сопротивлением. Теперь он двигался медленнее, и вершина удовольствия отдалилась от него как горный пик в облаках, который, однако, все время был на виду. — А пока ты щенок, — проговорил дядя тише, чтобы услышать мог только Цзинь Лин. Жар вдоль позвоночника стек вниз, сделал круг по разгоряченному телу и ударил в голову. Цзинь Лин двигался внутри все свободнее — между бедер девицы блестела влага. Голова шла кругом, тело не слушалось, и Цзинь Лин, вопреки советам, толкался уже глубже и резче. Все сильно отличалось от прошлых посещений. Тогда Цзинь Лин не испытывал такого жара в теле, сумятицы в голове и жажды. Когда уплывающее сознание едва подобралось к ответу, и Цзинь Лин был готов расколоться от него на части, жесткая ладонь уверенным движением провела по животу вниз и сжала Цзинь Лина у основания. От неожиданности и возмущения Цзинь Лин схватил ртом воздух, но прежде, чем смог пролепетать хоть что-то, услышал около уха: — Я же говорил, ты слишком тороплив. Дядя касался грудью его спины, и показалось, что дыхание его изменилось. Цзинь Лин посмотрел туда, где они с девицей были соединены и где тонкие и сильные пальцы крепко держали его, и затем заметил, что взгляд девицы полон похоти и желания отдаться. Но в ее глазах отражались чужие. В горле вдруг пересохло. — Она желает… — сбитым голосом сказал Цзинь Лин так, будто в комнате были только они с дядей, — тебя. Сердце как дикое стучало в ушах. И все же, чье именно желание он озвучил? В этот миг отчаянно захотелось посмотреть дяде в лицо, Цзинь Лин не выдержал и откинул голову назад, ему на плечо. Взгляд был будто незнакомым, как водоворот, способный утянуть на самое дно. — Сам же просил не мешать. Дядя усмехнулся, а Цзинь Лин непроизвольно сглотнул. Из-за непоколебимого спокойствия, с которым он наблюдал за ними, Цзинь Лин с трудом сдерживался, чтобы не выплеснуться разом. Он не осмеливался прикоснуться к дяде без дозволения, но безумные слова слетели с губ быстрее, чем успели стать мыслью: — А если я попрошу еще раз? Горевшее огнем тело словно разорвало, расплавило невидимые оковы. Дядя молчал, испытывая сейчас и без того непрочное терпение. Тогда Цзинь Лин еще раз толкнулся. Дядя еще не убрал руку, поэтому Цзинь Лин зажал ее между собой и девицей. — Паршивец, — процедил дядя сквозь зубы и сжал челюсть так, словно подавил в себе желание укусить Цзинь Лина в плечо. Сердце подпрыгнуло вверх, а Цзинь Лин прошептал: — Только дай мне глоток вина. Дядя принес кувшин и осушил чашу, без капли стыда глядя на них в упор. Наполнив чашу вновь, дядя поднес ее к Цзинь Лину, и тот прижался губами к сладкому и прохладному краю фарфора. Придерживая за подбородок, дядя поил его. Цзинь Лин же пил, опустив ресницы, и надеялся, что вино уймет то волнение, что поднялось из самых глубин его души. В какой-то момент он дернулся, и дядя поймал пальцем сбежавшую по вытянутой шее каплю. Цзинь Лин невольно сглотнул. Когда дядя взялся за пояс расшитых одежд, девица восторженно выдохнула, не в силах оторвать от него взгляд. Что же, Цзинь Лин ее понимал. Но не совсем понимал себя. Внимание с собственного удовольствия переключилось на двоих напротив: на ловкие пальцы, розовый и проворный язык, мелькнувший между белыми зубами девицы перед тем, как она принялась ублажать дядю ртом. В позе и движениях дяди было столько властности, что у самого Цзинь Лина слабели колени. Он видел его разным, но таким впервые. Цзинь Лин замедлился, засмотревшись на новую картину — казалось, она навсегда отпечатается в голове. Сам того не заметив, постепенно он задвигался в такт толчкам дяди, которыми он вбивался в ее открытый рот. Девица текла между бедер сильнее прежнего, сжимала тесно нутром и бесконечно стонала. Звуки влажных шлепков становились все громче, заполняя собой комнату с вульгарным убранством. Цзинь Лин следил за руками и движениями дяди, утешая себя, что цепляется взглядом так внимательно лишь в практических целях, с которыми и позвал его с собой. Затем они поменялись местами, и Цзинь Лин погрузился во влажность ее рта, где только что был его дядя. Мысль эта забилась в виске, волна желания устремилась по телу вниз, и пришлось отстраниться на некоторое время, чтобы не опозориться. От каждого толчка, с которым дядя насаживал ее на себя, под кожей его рук вздувались жилы — не смотреть на это было невозможно. В руках дяди девица извивалась змеей от удовольствия. Они вбивались в нее в едином ритме, с каждым толчком стремясь навстречу друг другу. Даже в таком положении голос дяди не утратил язвительности. — Ну, и что скажешь? На этом вопросе он посмотрел прямо на Цзинь Лина, и от взгляда его зазвенело пустотой в голове. Девица замычала с членом во рту и выпустила его с влажным звуком. — Пожалуйста, господин, — задыхаясь, простонала она, — еще!.. Дядя не останавливался, все поучая Цзинь Лина, под каким углом лучше брать, а Цзинь Лин, кажется, уже перестал воспринимать этот урок науки любви, полностью оказавшись во власти ощущений. После того касания они с дядей не дотрагивались друг до друга, отдав все внимание женщине между ними, но Цзинь Лину все сильнее хотелось это изменить. Девица словно услышала его и вскоре простонала, что может принять сразу обоих. — Обоих?.. — только и пролепетал Цзинь Лин одними губами, а дядя шлепнул ее по бедру и велел перевернуться. Девица послушно прильнула к его руке, а перед тем, как сменить позу, долго целовала их по очереди. — Ляг на спину, — скомандовал дядя и ему. Сейчас Цзинь Лин отчего-то не мог не повиноваться. Девица села сверху и подпрыгнула на нем несколько раз так, что при движении вверх внутри оставалась только головка. Она скользнула упругой грудью с затвердевшими бусинами сосков вперед, полностью легла на Цзинь Лина и приподняла бедра вверх. Цзинь Лин потянулся и непослушными руками раздвинул ее ягодицы в стороны. Горячий, твердый и влажный ствол коснулся их внизу, потерся несколько раз, а затем с силой надавил и с нажимом прошелся вдоль члена Цзинь Лина, вышибая длинный стон из него и из девицы разом. Дядя входил до упора, пока бедрами не коснулся пальцев Цзинь Лина. Тот точно окаменел, смотрел поверх плеча девицы в глаза перед собой. Дыхание дяди ощущалось на губах, а стальной взгляд обжигал до самого нутра. От водоворота ощущений Цзинь Лин едва не последовал немыслимому порыву податься вперед, чтобы оказаться еще ближе и вобрать в себя все. Да только неловко дернулся внутри, вырвав два вздоха. Он совершенно не знал, что делать, но знал, что его выдержке уже не помогут даже духовные силы. Дядя задвигался тугими и глубокими толчками. Внизу все скрутило жгутом, он касался его по всей длине, сдавливал. Цзинь Лин только и ловил губами его дыхание. Но жажда идти вровень даже здесь пробудила последние остатки сознания, чтобы подстроиться под общий ритм. Цзинь Лин мелко дышал, глядя в глаза напротив, и поймал себя на том, что уже двигался как умопомраченный. Девица между ними скулила в агонии удовольствия, но Цзинь Лин ее не слышал. Все, что он мог, так это сосредоточиться на движениях твердого ствола вдоль его собственного, и позорнейших, низменных мыслях, которые он не мог облечь в слова. На грани растворяющегося сознания он запустил руку в волосы дяди, окончательно портя прическу. Шпилька выскочила из волос и со звоном упала на пол. Цзинь Лин сжал тяжелые волосы в пятерне на затылке до того сильно, что дядя выругался сквозь зубы. Вершина показалась из-за облаков столько резко, что Цзинь Лин вскрикнул, заелозил коленями по его ногам, сплелся, зацепившись за щиколотки. Достигнув пика, дядя все же укусил девицу в плечо, и Цзинь Лин вдруг пожалел, что зубы вонзились не в его плоть. Жарко-жарко-жарко. Мокро. Липко. Удовольствие накрыло штормовой волной, сметая все на пути — разум, достоинство и стыд. Некоторое время они так и замерли, не нарушая тишины и лишь тяжело дыша. Из соседних покоев доносились глухие стоны, они постепенно вернули Цзинь Лина в реальность, и он невольно поморщился. Сквозь пелену перед глазами Цзинь Лин разглядел подобие ухмылки, — уставшей и сытой, — и заметил, что так и не выпустил руки из дядиных волос. Ему и не хотелось — он перебирал пальцами черный шелк, словно трогал их впервые. Девица между ними заерзала и, выпустив их из себя, со сладостным вздохом откатилась в сторону, накинув на себя полупрозрачную газовую накидку. Теперь дядя нависал над Цзинь Лином, опираясь на руки по обе стороны от его головы, с члена на живот капало их смешавшееся семя. Цзинь Лин распластался под дядей и, удивленный собственным бесстыдством, даже не думал прикрыться. Они не совершили ничего запретного, повторял себе Цзинь Лин, оправдывая испытанное удовольствие. — Очнись, — сказал дядя и шлепнул его по боку. Движение его не было жестким и больше напоминало ласку, которой от него обычно не дождешься. Может, виной была звенящая пустота в голове, а может, и что-то еще, что заставило прошептать: — Боюсь, мне понадобится твоя помощь еще раз. А, возможно, и не один.