По любовным трактатам

Кисть от колокольчика шелком скользила между пальцев — Цзинь Лин задумчиво гладил его, точно распутывал несколько переплетенных нитей. По правую руку на резном подносе высилась гора свитков — ни к одному из них он сегодня не притронулся. Разум застилал густой морок воспоминаний, а яркая ночь все не шла из головы. Бордель они покинули молча, только девица им напевно крикнула вслед прощальные слова и позвенела увесистым шелковым мешочком. Цзинь Лин отдал ей его, не глядя, все еще пребывая в недалеком прошлом, от которого в голове было легко и пусто. Дядя бросил пару фраз как ни в чем не бывало, однако Цзинь Лин чувствовал — они переступили невидимую грань, за которой начиналось что-то новое. Словно услышав его мысли, дядя поднял на него взгляд и некоторое время смотрел, а затем молча накинул на голову капюшон тяжелого темного плаща, скрывающего узоры клановых одежд, и пошел вперед. Цзинь Лин последовал его примеру и двинулся за ним, туда, где они оставили лошадей. Он нерешительно дотронулся пальцами до губ, словно они все еще хранили чужой вкус и были опухшими от поцелуя. Щеки на мгновение потеплели. Цзинь Лин не выдержал, лег на пол, раскинув руки, и уставился в потолок. Потянул стылый ветер, мурашки пробежали по телу, но Цзинь Лин не шевельнулся. В курильнице дымились остатки благовоний, и сладость их отдаленно напоминала о том дне. Вряд ли он сможет теперь смотреть на дядю другими глазами. Такого не забыть, да и не хотелось. Он прикрыл глаза, и тотчас перед ними вспыхнули алые от поцелуя, искривленные удовольствием, губы, угольно черные волосы на белоснежной коже, капли пота в отсветах свечи. Это завораживало, а все остальное вмиг становилось мелким и незначительным. Даже девица, к которой они изначально прибыли. К ней ли вообще ехал Цзинь Лин? Огонь искрами побежал под кожей. Не в силах себе противиться, Цзинь Лин помедлил, а затем чувствительно сжал рукой пах через одежду. Казалось, он в чем-то сам себе не признавался, и только его тело давно знало ответ. Тягучие, темные и сладкие мысли кружили в голове медленным водоворотом и неотвратимо утягивали на глубину. Туда, где не было места ни стыду, ни манерам, ни благопристойности. Туда, где кожа таяла от прикосновений, где властвовало лишь чистое, бесстыдное удовольствие. Вдруг воздух рядом качнулся. Когда Цзинь Лин распахнул глаза, перед ним оказался пурпурный полог и длинные ноги в разрезах ткани. Дядя стоял над ним, скрестив руки на груди. Сердце подпрыгнуло, первой мыслью было — отдернуть руку, но Цзинь Лин все же помедлил. — Ты что творишь? Цзинь Лин было покраснел, но опомнился — с чего бы ему?! Ничего предосудительного он не сделал. Смущение боролось в нем с праведным гневом и, — Цзинь Лин не сознавался себе в этом, — кое-чем еще. Он заведомо нарывался, но не мог не сострить: — И что же ты там не видел? — Действительно, дядя уже видел куда больше. Цзинь Лин цокнул языком, закатил глаза и все же нехотя убрал ладонь. — Я у себя в кабинете, что, нельзя? Дядя хмыкнул и задержался взглядом на месте, где только что была ладонь Цзинь Лина. — А если бы зашел кто-то другой? — Другого я почувствую. Дядя хотел было что-то сказать, но после такого ответа запнулся на полуслове. Лицо его исказила ухмылка, которую любой бы назвал неприятной, но не Цзинь Лин. — Если ты сделал это специально, я тебя поколочу. — Даже если так, то что? Зашуршали полы одежд, длинные пурпурные ленты, удерживающие прическу, мелькнули перед глазами и скользнули по щеке — дядя присел на корточки и навис над ним, вздернув бровь. — Кажется, я что-то упустил в твоем воспитании, — медленно произнес он. От его тона все затрепетало глубоко внутри. В тени упавшей челки и без того темные глаза казались совсем черными. Цзинь Лин смотрел в них некоторое время, а затем вернул дяде ухмылку: — Но не ты ли им усиленно занимаешься в последнее время? — Поедешь в весенний дом — там делай, что хочешь. Едва дядя договорил, как с губ слетело: — Езжай со мной. На лице дяди не отразилось ни вопроса, ни удивления, но некоторое время он молчал. — Так рвался все делать сам, и что же теперь — без меня шагу ступить не можешь? Цзинь Лин поймал свисавшую пурпурную ленту из волос, провел по ней легко, а затем перехватил крепче и потянул, заставляя дядю склонить голову ниже. Взгляд невольно скользнул к губам, и жар тут же коснулся затылка. — Раз все осталось в тех стенах, значит, кое-что я там забыл. — И что же? — Должен же я сам показать, чему научился, — проговорил Цзинь Лин тихо, — и что твои уроки не прошли даром. Полная чушь. Ему лишь было нужно, чтобы дядя поехал с ним. К тому же, Цзинь Лин был уверен, не понравься тому — сейчас он вел бы себя по-другому. Дядя молчал — колебался. Не отрывая пристального взгляда от глаз Цзинь Лина, он вытянул ленту у него из рук и поднялся. Выражение его лица было нечитаемым. — Это ты и сам способен понять. Дядя отвернулся к окну, и теплые лучи вечернего солнца легли на его светлое, точеное лицо. Наверняка думает о ночной охоте, на которую они условились съездить. И точно, следующими словами дяди стали: — Пора выезжать, к ночи доберемся до подножья горы. О весенних домах подумаешь позже. Но Цзинь Лин думал совсем не о них. На охоте он уже не рвался и не искал бед на голову, а стоял рядом с дядей плечом к плечу. Это перестало быть символом несамостоятельности и стало признаком слаженной работы и полного доверия. Кто, если не Цзинь Лин, мог составить ему достойную пару в бою? Низкое, запретное чувство, которое он с трудом удерживал в себе, сегодня заставляло его держаться еще ближе и при случае касаться чаще положенного. Ближе к середине ночи они вышли к горному ручью. Фея тявкнула, а кони зафыркали, радуясь воде, и склонили головы к холодному бурному потоку. В талисманах не было нужды — полная луна ярко светила в ночном небе и серебрилась в воде, освещая собой каменистый берег. Цзинь Лин гладил по гриве своего белого коня и смотрел в спину дяде. Тот сделал несколько шагов вверх по течению и тоже зачерпнул ладонями воду. — Дядя, — Цзинь Лин попытался перекричать шум воды, изо рта его вышло маленькое облако пара. — Дядя! Тот будто не слышал. Заправив длинную прядь за ухо, он продолжал умываться. Цзинь Лин подошел вплотную и уже мог различить, как струи воды стекали по высоким скулам. — Хочу тебя кое о чем попросить. — Ну? — Только обещай ответить «да». Дядя тут же выпрямился, с острого подбородка упало несколько крупных капель. Лицо его выражало недоверие, но это лишь подстегивало Цзинь Лина продолжать. — За дурака меня держишь? — ответил дядя. — Если за остаток ночи я перебью тварей больше, чем ты, то ты отправишься со мной. — Будто это возможно, — поддел его дядя, и на его влажных губах заиграла усмешка. — Что за рвение? Если соскучился по девице, она будет рада видеть тебя и твой кошелек. Цзинь Лин помедлил. Упрямство дяди он понимал, как собственное, и все же намеревался согнуть этот крепкий и гибкий прут в своих руках. — С кем же, как не с тобой, я смогу это разделить? Откровенные слова все еще с неохотой покидали его рот, но дяде он доверял больше всего, поэтому с кем, как не с ним? Брошенная тогда фраза отчего-то прочно засела в голове: им обоим было нужно снова посетить тот дом. Словно именно там ломались лишние преграды и условности, стирались границы социальных статусов и не оставалось места недосказанностям. По злой иронии, это была свобода среди невольных птиц. Дядя приподнял брови, а затем, точно опомнившись, снова нахмурился. — И вообще, когда это ты стал мне ставить условия, паршивец? Кровь Цзинь Лина вскипела, на мгновение он будто перестал слышать. Дядя не ответил напрямую, но Цзинь Лин знал его слишком хорошо. Не в силах стерпеть, он потянулся, схватил дядю за руку, дернул на себя и слизал влагу с ледяных губ. Поцелуй был короткой яркой вспышкой среди темной ночи, и одно прикосновение сделало тело легким, как перо. В мгновение ока Цзинь Лин отскочил, чтобы не досталось, только дядя так и стоял как вкопанный — не успел ни согласиться, ни возразить. Цзинь Лин запрыгнул и сел на коня так горделиво, словно выезжал на арену перед Большой Охотой. Но самый важный зритель у него все-таки был. Цзинь Лин обернулся прежде, чем пришпорить коня, и наконец ответил: — Всегда! Его подстегивал азарт и жажда победы, тело все еще было необычайно легким, а твари будто сами бросались под острые наконечники его стрел и лезвие меча. Даже если не выиграет, он придумает что-нибудь другое. Сейчас даже горы казались по плечу. В конце концов, дядя не сказал «нет». В какой-то момент Цзинь Лин почуял чужой взгляд, словно на спину положили ладонь. Ослабив тетиву, он замер со стрелой в руке и обернулся. Поодаль под искривленной старой сосной стояла темная стройная фигура. Дядя, скрестив руки на груди, казалось, уже некоторое время наблюдал за ним. Либо он уже уничтожил тварей на всей горе, либо… Одним метким выстрелом Цзинь Лин пронзил двух непохожих на людей тварей, сложил лук за спину и направился к дяде. Сомнения в его честности одолевали все сильнее. — И долго ты здесь стоишь? — Только закончил, — сказал дядя невозмутимо, хотя весь его вид говорил об обратном. Сердце Цзинь Лина замерло. — Сколько? Дядя молчал и пристально смотрел на него, но спустя мгновение взгляд его скользнул поверх плеча Цзинь Лина, и тотчас пространство вокруг ослепила фиолетовая вспышка, раздался свист и знакомый, звонкий щелчок Цзыдяня. Цзинь Лин резко обернулся: позади упали ошметки разорванной плоти, а кнут без единой капли грязи послушно вернулся к своему хозяину, источая ровное, чистое свечение. — Стало на одного больше, — ответил дядя. — А ты бы меньше разевал рот. Оказалось, Цзинь Лин убил тварей в полтора раза больше, чего никак не могло случиться. — Ты поддался, — выдохнул Цзинь Лин, не зная, что переполняло сильнее: досада или радость, в которую он еще не до конца верил. — Как ты можешь так обо мне думать? Цзинь Лин разглядывал непоколебимое лицо перед собой и в кои-то веки совсем не хотел спорить. Он раскрыл было рот, но дядя вдруг шагнул вплотную и приподнял его за подбородок рукоятью Цзыдяня. Оружие, которое могло убить одним касанием, сейчас едва ли не ласкало своим теплом. — Еще слово — и я завяжу тебе рот. Мурашки стекли по затылку вниз. Чувства так обострились, что Цзинь Лин едва не согласился. Хотелось податься навстречу, прижать собой и пасть во власть чувств, пока их никто не видел, но он лишь выдохнул, с трудом сдержав улыбку. Небо над ними посветлело. На востоке занимался рассвет. _______ Большой дом с красными фонарями всем видом обещал множество удовольствий. Наступающие холода не стали ему помехой — двери его были по-прежнему приветливо открыты, а из окон выглядывали яркие, полураздетые девицы, словно изнывали от зноя. Они были весенними цветами на фоне серой улицы. По дороге сюда сердце гулко выстукивало в груди каждый шаг. Они с дядей молчали дольше обычного и ни разу не поспорили, даже когда Цзинь Лин зазевался и не увернулся от торговца, тянущего за собой телегу с овощами. Не глядя, дядя схватил Цзинь Лина за локоть и наверняка бы съязвил, но, судя по взгляду, в этот миг дядя был где-то не здесь. Все это было словно затишьем перед бурей. Вместо хозяйки их встретила маленькая проворная девчушка с напудренным лицом — видимо, помощница. — О, господин, вы с братом снова оказали честь посетить наше скромное место! На этих словах они переглянулись. Очевидно, она многого не знала. Дядя с трудом поборол желание усмехнуться — Цзинь Лин заметил это по глазам и сжатым в полоску губам. Чем старше он становился, тем чаще приходилось слышать подобное, и в такие моменты он невольно расправлял плечи. Уже знакомая им девица заждалась и совсем не удивилась, что их снова двое. Сперва они отдыхали у очага. Раскаленные угли тлели среди серого пепла, завораживая взор — некоторое время Цзинь Лин смотрел на них, не отрываясь. Ложе для тепла устилали шкуры, и мех их приятно скользил под ладонями. Девица ворковала с ними, Цзинь Лин на пробу провел по ее стану ладонью и лишний раз убедился, что желал он совсем не того. Уже знакомое сладкое вино обожгло горло — Цзинь Лин выпил залпом сразу две чаши, но дрожь внутри все не уходила. Дядя же, наоборот, не спешил. Да и куда? Однако тепло чужого тела рядом жгло не хуже, чем если бы это были угли из очага. — Ты что-то хотел мне показать, — спросил дядя, покачивая в руке чашу с вином. Цзинь Лин глянул краем глаза на белые точеные пальцы, обхватившие пиалу, и как темное вино в ней медленно лизало светлые края. — Скоро, — ответил Цзинь Лин, задержавшись взглядом на пальцах. Ответ дядю, видимо, не удовлетворил, потому что он отставил чашу в сторону, потянулся к нему ближе и этими же пальцами чувствительно провел по бедрам Цзинь Лина и развел колени в стороны. Он прошептал на ухо: — Или молодого главу Цзинь вновь затрудняет все сделать самому? От уверенного касания конечности ослабли, но насмешливый жест и брошенные слова поразили точно в цель. Ах, ты! Это помогло едва утраченным силам вернуться — Цзинь Лин вскинулся и перевернулся, нападая, и оказался аккурат между ног у дяди. Цзинь Лин вздернул подбородок. Теперь его ладони крепко держали колени дяди. Когда это он уступал ему? — А как же прошлый раз? — съязвил Цзинь Лин в ответ. — Непохоже, что ты был недоволен. Для верности он вжался бедрами между ног и тотчас об этом пожалел: дядя выгнул бровь, но надеяться, что он смутится, не стоило. Он улыбнулся углом рта, жесткими пальцами взял Цзинь Лина за подбородок и приблизился к его губам: — Кто-то своим языком очень, очень напрашивается на наказание. В касании и голосе было одно — власть. Жар ударил Цзинь Лину в голову и невесть еще куда. Не справившись с собой, он вздрогнул, но ответил колкостью на колкость: — И что же ты сделаешь? Взгляд дяди скользнул на его губы, тем самым заставив сглотнуть. Дядя говорил низким, тихим голосом, и будто не спеша перекатывал слова на языке: — Думаю, стоит выпороть тебя за все разы, что ты мне дерзил и не слушался? Тепло дыхания оседало на губах. С каждым словом все сильнее хотелось бесстыже, без остатка, отдаться темным желаниям, скручивающим тело. Цзинь Лин был готов на все, что означало бы их близость. Отстраненно он задался вопросом: действительно, насколько далеко мог бы зайти дядя, который ни разу всерьез не поднимал на него руку? — Может, я только этого и добиваюсь, — оскалился Цзинь Лин. Он пошевелился и вдруг ощутил, что взбудоражен здесь не он один. Это укололо иглой и спутало мысли. Он нехотя отстранился от дяди, чтобы тотчас не броситься в омут с головой и при девице, о которой он едва не позабыл. Она повидала многое и не только с ними, но не все хотелось ей показывать. Девица предлагала им фрукты: сегодня на блюдах лежали гроздья темного винограда и налитая спелостью хурма. Цзинь Лин отвлеченно перебирал фрукты на подносе. На самом деле, он успокаивал дыхание и бегущую взволнованным потоком по меридианам духовную силу. Цзинь Лин выбрал самую красивую ягоду винограда, покатал ее в пальцах и протянул дяде, но ловко обогнул протянутую навстречу руку. На вопросительный взгляд он ответил: — В прошлый раз ты так смотрел, — он коснулся и провел ягодой по нижней губе дяди, — и я подумал, что ты тоже хочешь. На удивление, не отрывая от Цзинь Лина темного взгляда, дядя без возражений принял ягоду в рот, коснувшись теплыми губами пальцев. И Цзинь Лин стал кормить его с рук. Сперва он избегал лишних касаний, но все дольше, словно невзначай, задерживал пальцы на губах, сладких и жестких. Хотелось скользнуть дальше, потрогать горячий язык, прильнуть ко рту. Он мог это сделать также дерзко и без спроса, как тогда у горного ручья, но отчего-то хотелось знать, когда дядя позволит это сам. Цзинь Лин положил очередную ягоду ему в рот и вдруг ощутил на пальцах легкое касание языка. Дыхание перехватило, и Цзинь Лин замер, как над бездонной и манящей пропастью. Дядя медлил, будто все еще сомневался, но по блеску в глазах, открытой позе — Цзинь Лин уже знал ответ. На мгновение они пересеклись взглядами, будто камень о камень высекло искры, и без лишних слов потянулись навстречу друг другу. Этот поцелуй сильно отличался от первого. Здесь не было лент на глазах и лукавства, и, раз уж выпала награда все видеть, Цзинь Лин не собирался упускать свой шанс. Он опустил взгляд и коснулся губ осторожно, словно они были из тончайшего фарфора, и вдруг получил такой же легкий отклик. Эта нежность выбивала из груди воздух не хуже удара, чего Цзинь Лин совершенно не ожидал. Эта нежность заставляла льнуть всем телом, сжимая в руках пурпурные одежды. Они изучали друг друга короткими, мягкими поцелуями, будто знакомились впервые. В каком-то роде так оно и было — таким этого человека Цзинь Лин еще не знал. Внутри все трепетало. Должно ли так быть, если ты просто познаешь искусство любви? И даже если просто — смотришь? С девицами он не испытывал похожего. Захваченный неожиданным чувством, Цзинь Лин сомкнул веки и скользнул руками по груди вверх, провел ладонями по шее, запустил пальцы в туго заплетенные в прическе волосы. Почему ты такой нежный? Согласишься ли на то, что попрошу? Не разрывая поцелуя, он открыл глаза и встретился с девицей взглядом. Легкая улыбка коснулась ярких губ. Не торопясь, девица подхватила и сунула в рот дольку хурмы, словно наслаждалась зрелищем, а затем текучим движением поднялась с кровати. Тонким пальцем с длинным ногтем она подцепила мешочек с деньгами — Цзинь Лин намеренно оставил его на виду. Монет там было больше, чем в прошлый раз — того и гляди, скоро они купят ей свободу. С тоской Цзинь Лин подумал, что нужную ему свободу никак не купить. Не сказать, что после всего произошедшего Цзинь Лин сильно стеснялся, но едва за девицей закрылись тяжелые занавеси, с него будто со звоном упали последние оковы. Цзинь Лин сцепил руки у дяди за шеей, переплел пальцы и поцеловал куда требовательнее. Дядя впустил в себя его язык, и на долгое время комнату наполнили звуки мерных, тягучих поцелуев. Дядя шарил руками по спине Цзинь Лина, гладил по затылку и нырял прохладными пальцами под высокий ворот одежд, которые уже давно хотелось просто разорвать. Они не могли насытиться, точно путники, умиравшие от жажды, и, не в силах прекратить, целовались до онемения в губах. Оторваться Цзинь Лину помогло лишь усилие воли, и стало только хуже, когда он окинул взглядом дядю: яркие истерзанные губы, щек касался нежный и слабый румянец, а блеск в глазах так и манил к себе. Дядя наверняка и не подозревал, как выглядел. Ужалила собственническая и эгоистичная мысль: совсем не хотелось, чтобы кто-то еще видел его таким. Рука сама потянулась вперед: освободить волосы от шпильки и заколки. Подхватив в руки одну упавшую из прически прядь, Цзинь Лин прижал ее к губам и уловил тонкий аромат отваров из трав Юньмэна. Дядя повернул голову. Заметив пропажу девицы, он сухо усмехнулся. — Смотрю, учителя ты себе оставил только одного. — Зато лучшего. Слова можно было бы принять за издевку, но Цзинь Лин был абсолютно искренен. Дядя только хмыкнул и отвернулся — такая уж у него была манера принимать похвалу. Цзинь Лин потянул в сторону край его одежд и проследовал невесомыми поцелуями по шее — нежнее, чем у девиц, и белой, словно та никогда не видела солнца. Он замер под ухом, где под губами бился пульс. Кожа в этом месте была еще горячее, а запах был таким знакомым и привычным, что Цзинь Лин не удержался и потерся носом. Он рассеянно гладил шею дяди и прошептал одними губами, зная, что тот все равно услышит: — Прошу о последнем уроке. Кадык под его пальцами дернулся. Казалось, в прошлый раз они уже сделали многое, но Цзинь Лин поймал себя на бесстыдной мысли — с дядей он хотел испробовать все. Голос в ответ прозвучал сипло: — Ты хотя бы помнишь, что сделал? «И повторил бы не раз. Прости, дядя». — Сделаю хорошо, как тогда, — проговорил Цзинь Лин и кончиком языка провел по кромке уха, — а, может быть, и лучше. Хотелось еще раз увидеть дядю открытым, чувствительным, в этот миг — полностью и безраздельно — его. Вело от одного воспоминания и мысли, что лишь с Цзинь Лином он был таким. — Много ты о себе мнишь, — ответил дядя на выдохе. — Потом расскажешь… — Цзинь Лин прикусил мочку уха. Дядя не препятствовал, и от этого сладко тянуло внизу живота. Кто бы знал, что осаждать крепость окажется так приятно. — Все перечислишь, — между словами Цзинь Лин целовал его в шею, под подбородком, — готов в полной мере... ответить... за каждую провинность… Дядя вдруг сжал и потянул его за волосы на затылке, отстраняя от себя, будто желал вглядеться в наглое лицо Цзинь Лина. Он же был поистине бесстыжим, не отступил и твердо повторил: — Так позволишь? На несколько мгновений между ними повисла тишина, а дядя нерешительно провел пальцами по его щеке. Цзинь Лин вдруг засомневался в своем успехе, но в следующий миг дядя поцеловал его с такой силой, что в голове стало пусто — словно это и стало ответом. — Я так много тебе позволяю, — сказал дядя, когда Цзинь Лин уже вовсю развязывал его пояс. — Кто бы знал — почему? — Он с силой дернул ремень Цзинь Лина, расстегивая, и со стуком бросил его на пол. — И правда — почему? — повторил Цзинь Лин и нетерпеливо распахнул пурпурные одежды, обнажая плоскую, твердую грудь, и прижался губами к пересекающему ее шраму. Всегда хотелось так сделать. Они сплелись ногами и руками. Одежды ложились друг на друга пурпурно-золотыми слоями, скользили под локтями и коленями. Цзинь Лин с жадностью трогал каждый новый открытый взору участок тела, ласкал, прижимался губами. Он отчаянно желал сделать это еще тогда: огладить развитые бесчисленными тренировками плечи, провести пальцами по тонкой талии, впиться в бедра, подмять под себя. Цзинь Лин лег сверху дяди, закрыл собой, впервые тесно прижавшись, и едва не заскулил. Его живота касался горячий и возбужденный член, к которому он так и не притронулся в прошлый раз. Он прибегнул к помощи духовных сил, иначе бы от накрывших чувств сейчас не продержался и минуты. Рядом стояли уже знакомые флаконы для любовных утех, и вскоре Цзинь Лин блестящими от масла руками сжимал и ласкал их обоих. Он вдруг вспомнил, как сосала девица, и рот невольно наполнился слюной. Мертвой хваткой дядя вцепился в его плечи, будто это могло удержать его на поверхности. Знакомым путем Цзинь Лин скользнул ниже и тронул пальцем сжатые мышцы, напряженно вглядываясь в лицо напротив, будто в последний момент его могли оттолкнуть. — Взялся показывать, так не иди на попятную! — дядя скрипнул зубами, будто не мог больше выносить его взгляда, и Цзинь Лину на миг показалось, что его щеки тронул мягкий персиковый цвет. Сердце подпрыгнуло, и грудь опалило сильнее прежнего. Самоуверенность подстегнула Цзинь Лина: — Ты не пожалеешь. — Как бы не мне пришлось жалеть. — Еще чего! И Цзинь Лин пропал. В этой вульгарной комнате их не сковывали запреты и условия, и даже с душными благовониями дышалось легче. Пальцы внутри скользили туго, как и в прошлый раз, но Цзинь Лин действовал со всем свойственным ему напором и чуткостью. Глаза застилала дымка, в тишине слышалось только учащенное дыхание и приглушенные, мерные влажные звуки. Иной раз терпеть становилось невыносимо, он терся о крепкое бедро и на всю длину проталкивал пальцы внутрь, сгибая их. В такой миг брови на лице дяди надламывались точно от невыносимой муки, а его рот покидал низкий сладострастный стон. Цзинь Лин старался ловить губами каждый, глотая его. — Больше не могу… — прошептал Цзинь Лин, хотя ожидал услышать эту фразу совсем не от себя. — ...а ты? Дядя отцепился от него и упал спиной на постель. Разведенные колени он и не подумал сдвинуть. Грудь его высоко вздымалась, а розовые пятна уже шли по шее и светлым плечам. — А как ты думаешь? — В вопросе помимо издевки было что-то еще. Будто уловив замешательство и подступивший страх Цзинь Лина, дядя сам провел по его члену изящными и сильными пальцами, словно оценивал размер, и придвинулся ближе. Цзинь Лин только глотнул воздух, как рыба, выброшенная на берег. Ну как можно таким быть? Он перехватил руку дяди, выдохнул, как перед прыжком, и толкнулся вперед. Рука дяди исчезла с его запястья, лишь когда Цзинь Лин смог войти целиком. От открывшегося вида было сложно оторваться. Взглядом Цзинь Лин проследил снизу вверх: по разведенным и напряженным белым бедрам, плоскому животу, широкой груди, пока не остановился на глазах, которые прожигали его насквозь. Сильная ладонь легла ему на затылок и потянула к себе, и стыд, едва коснувшийся Цзинь Лина, испарился как дым от догорающих благовоний. Цзинь Лин уже забыл об изначальном любопытстве, и его сжирало только низкое, непомерное чувство — обладать. Чередуя медленные и быстрые толчки, Цзинь Лин вскоре приноровился и нашел нужный темп. Черные как смоль волосы разметались по подушкам, дядя стонал, ловил воздух ртом и был весь доверчиво открыт перед Цзинь Лином — одно это кружило голову и могло привести к пику, стоило лишь на мгновение забыться. Сейчас он был целиком его. Ощущения накрывали штормовой волной. Может, из-за доверия Цзинь Лин отдался делу с такой страстью и без оглядки. Поэтому он чувствовал, как их ци сплеталась, наполняя тело силой. Дядя вдруг провел ладонями по его лицу, вплел пальцы в волосы и выдернул шпильку. Заколка со звоном отправилась следом, и волосы упали водопадом на грудь дяди, расчерчивая ее точно речными волнами. Никогда Цзинь Лину не было так хорошо, и, подумал он, зависело это совсем не от того, мужчина это или женщина. — Это... первый раз? — вдруг прямо спросил Цзинь Лин. Отчего-то это казалось жизненно важным. Дядя нахмурился, точно его насильно выдернули из-под воды на поверхность. — Второй, — коротко ответил он, и Цзинь Лина ударило в грудь неожиданной досадой. — Кто он? — спросил он тут же. — Кто был первым? — На этих словах он толкнулся особенно резко, и дядя вскрикнул. Тотчас Цзинь Лин затормозил и успокаивающе погладил, бормоча извинения. Дядя звонко шлепнул его по бедру. — Значит, прошлый раз ты, паршивец, не считаешь? На эти слова Цзинь Лин тут же взвился: — Ты специально так сказал. — А ты думал, только ты будешь острить? Цзинь Лин стиснул зубы и хмыкнул. Невыносимый. Он провел ладонью по животу дяди и крепко взял его за талию. — Перевернись. Цзинь Лин задержал дыхание, выдохнув короткое «о…». Он разное рисовал в голове, но вид со спины заставил возбуждение накрыть новой волной. Стоя на коленях, дядя положил голову на руки. Волосы стекли в сторону, открывая затылок, всегда спрятанный под высоким воротником. Узкая талия переходила в красивый изгиб поясницы, бедрами Цзинь Лин упирался в поджарые ягодицы, а между ними блестело щедро добавленное масло. Тренированные и напряженные мышцы спины перекатывались под кожей, и Цзинь Лин склонился и поцеловал его между лопаток. Дядя вздохнул от его поцелуя и будто на пробу двинулся на члене. И еще раз. Цзинь Лин едва не заскулил. Пальцы на ногах поджались, он потерся лбом о спину дяди, некоторое время не в силах пошевелиться. Невозможно. Цзинь Лин помнил, от каких касаний дядю выгибало в его руках, и теперь из раза в раз попадал по нужному месту. Дядю метало под ним. Он сжимал внутри так, как не сжимала ни одна девица. Похожее было лишь когда они делали это втроем. Руки Цзинь Лина блуждали везде: гладили, ласкали, ложились на твердый влажный член, не давая достичь грани, растягивали в стороны ягодицы. Дядя сжимал простыни и мех в руках до побелевших костяшек. — Больно быстро ты учишься, — прохрипел дядя. — Урок закончен? — Цзинь Лин потянул его за волосы и укусил в открытый затылок. — Если остановишься — я тебя прибью. Фраза оказалась для Цзинь Лина лучшей похвалой. Нет, в такой момент нужно смотреть только в лицо. И они снова перевернулись: Цзинь Лин подхватил дядю под колени и прижал их к груди. Вскоре он вцепился в плечи Цзинь Лина до боли, выгнулся и сжал внутри так, что потемнело перед глазами. С каждым толчком белесые капли выплескивались на плоский живот. Цзинь Лин заругался про себя. Это было мучительно хорошо. Он не только не остановился, он двигался сильнее и глубже, сквозь накрывающее удовольствие — так, что от толчков дядя скользил спиной по кровати и обратно. Будто неведомой силой его скрутило целиком и тряхнуло. Они сцепились взглядами, и, подрагивая, до последней капли Цзинь Лин смотрел в темную глубину глаз перед собой. Дядя не врезал ему, не отпихнул от себя, не запретил сделать это внутрь. Он все это позволил и сейчас лежал, загнанно дыша. Полностью обессилев, Цзинь Лин рухнул сверху, не торопясь выйти. Они молчали, слушая сердцебиение друг друга. Да и что тут скажешь? Дядя только положил ладонь ему на голову и не спеша, рассеянно поглаживал по волосам. Постепенно в их мир вернулись чужие голоса за стенами комнаты, далекие звуки цитры, которая звучала здесь каждый вечер. — Хочу тебя кое о чем попросить, — сказал Цзинь Лин спустя долгое время. — Но обещай ответить «да». — Ты издеваешься, — лениво ответил дядя. — Ты говорил, все остается в стенах этого дома. — И? — Хочу забрать это с собой, — сказал Цзинь Лин, и ладонь на его голове замерла. — Позволишь?