Он просыпается

Тяню пять. Он просыпается, тяжело дышащий. Чувствующий, как сердце в груди трепыхается загнанно. Бьется так часто и громко, что Тянь испуганно прижимает ладони к груди. Готовится ловить его, глупое, если вдруг вырвется на свободу. Это просто сон. Всего лишь кошмар, – говорит он себе. Ты должен учиться справляться с этим сам, – напоминает он себе. Ты должен. Должен… Вот только что-то не так. Неправильно. Просто Тяню на деле совсем не страшно – и он не знает, почему. Ведь там было так темно. И были чьи-то скрипучие голоса. И кто-то гнался за ним. И… И кому-то другому страшно было. Но от этого еще хуже, чем от своего страха. Разве так бывает? Тянь все-таки выбирается из кровати и прокрадывается мрачными коридорами к чужой спальне. В лунном свете мама улыбается ему усталой, но удивительно светлой улыбкой. Такой, какие у нее все еще случаются в хорошие дни. А потом усаживает его рядом с собой и принимается рассказывать тихим, ласковым голосом. Тянь завороженно слушает. Так он узнает о родственных душах.

***

Тяню семь. Он просыпается, тяжело дышащий. Чувствующий, как где-то в затылке пульсирует и гремит. Стиснув в ладонях простыни, он гулко, долго втягивает носом воздух – но лучше не становится. Лучше не становится. Лучше не… …потому что ему уже лучше. Тянь удивленно моргает. Хмурится. Обычно после таких снов все тело трясет, будто его запихнули в морозильную камеру и дверцу плотно прикрыли, как крышку гроба. И землей, землей сверху, чтоб уж точно не выбрался. Но сейчас ему не холодно. Не хочется спрятаться под десятком одеял или забраться в пылающий камин, надеясь, что хоть это поможет. Сейчас ему тепло. Сейчас у него чувство такое, будто кто-то пробрался за ребра ладонью и вместо того, чтобы раздавить вот то, трепыхающееся, грозящее на свободу вырваться – нежно сжал и согрел. Все так, как мама рассказывала. Мама. От мыслей о ней болит всегда, болит так, как не болело даже в тот день, когда он споткнулся и носом по асфальту проехался. Но сейчас боль будто сереет, грызет не так зло. В последние свои дни мама гладила его по голове дрожащей рукой и обещала, что Тянь не останется один. Обещала, что где-то на свете есть кто-то, кому он нужен. Кто-то, кто только – для него. Кто-то, для кого – Тянь. И сейчас этот кто-то делит боль Тяня на двоих. Как делит на двоих и его кошмары о пустых, невидящих глазах мамы. Прежде чем вновь уснуть, Тянь шепчет в подушку тихое – пусть и знает, что его не услышат. Спасибо.

***

Тяню девять. Он просыпается, тяжело дышащий. Чувствующий, как ноги продолжают нести его вперед, а содранные ладони пламенеют болью. В груди пламенеет сильнее. Ярче. Яростнее. И это – не его. Тянь знает. Научился уже отличать. У него перед глазами все еще – чьи-то запястья, обвитые наручниками, как змеями. Чья-то спина, скрывающаяся в полицейской машине. А машина все дальше. И дальше. И он бежит за ней, но это как бежать за солнцем – за вечность ноги в пыль сотрешь, но не догонишь. И Тянь все еще чувствует это отчаяние, эту боль потери – которая совсем не его, но ему такая знакомая. Он не знает, кто этот человек, в машине. Не знает, за что его увезли. Все, что Тянь знает – он дорог тому, кто забирает себе половину его, Тяня, боли; кто там, по другую сторону его мира, его мир на своих плечах держит. И этого достаточно. Сжав футболку у себя на груди, Тянь стискивает зубы крепче. Жмурится так сильно, что перед глазами темнота плавится, разъедается серыми пятнами. Он хочет что-то сделать. Ему нужно что-то сделать. Но он совершенно беспомощен. Он ничего не может. Он слабый и никчемный, ни на что не способный. Все, что в его силах – это сжимать футболку сильнее. Просить – пожалуйста. Пожалуйста. И надеяться, что это работает. Что где-то там кто-то, кому это очень нужно, почувствует теплую хватку на своем сердце.

***

Тяню одиннадцать. Он просыпается, тяжело дышащий. Чувствующий, как в глотку заливается вода, хороня его под своей толщей. А за толщей этой – лицо брата, всегда непроницаемое, холодное. И пламя за его спиной, зло жрущее, свирепое. И в ушах все еще гремит собственный голос. Хнычущий. Умоляющий. «…я не уйду!..» Секунду-другую Тяню хочется побежать и убедиться – в порядке. Живой. Они выбрались оттуда и все хорошо, хорошо – насколько вообще может быть хорошо. Но брату это не понравится. Тянь знает. Поэтому он не бежит. Он только сворачивается клубком на постели, ненавидя себя за слабость. За эту постыдную жалость к себе. За трусость, за то, что никак не научится быть сильным… За то, насколько ему хочется туда, назад во времени, к маме. К ее объятиям. К ее усталой, светлой улыбке. К ее мягкому голосу и ласковым рукам. Он уже взрослый, он не должен во всем этом нуждаться – вот только он нуждается. И когда в груди появляется знакомое тепло – он чувствует, как поверх этого тепла разливается злость. Отчаянная и стылая. Такая, что от нее темнота под веками расплывается краснотой. Потому что того, кому это тепло принадлежит, нет сейчас здесь. Потому что Тянь ничего о нем не знает. И это нечестно, несправедливо. И на место той половины боли, которую этот человек забирает себе, приходит боль другая – боль по нему; по тому, кого Тянь, возможно, никогда и не узнает. Но тепла становится больше. И больше. И больше. Оно разливается подреберным океаном и размывает болезненную злость волнами, оставляя от нее только усталость и чувство вины. Зарывшись лицом в подушку, Тянь не просит прощения. Потому что его все равно никто не услышит.

***

Тяню тринадцать. Он просыпается, тяжело дышащий. Чувствующий, как горло продолжают сжимать чьи-то пальцы, оставляя за собой удушье и синяки. Открыв рот, он жадно глотает воздух, ощупывает ладонью горло, пытаясь убедиться, что все в порядке. Убедиться, что это нереально. Всего лишь сон. Кошмар… …не его кошмар. Когда наконец получается сделать вдох, Тянь пялится невидящим взглядом в темноту. А там в этой темноте – размытые очертания темного переулка. И мужчина, ободранный, полубезумный, которому Тянь чужими руками протягивает деньги. Милосердие. Которое оборачивается кошмаром. А потом пальцы исчезают, но легче не становится. Потому что на их месте – хищная змеиная улыбка. Ядовитый оскал. Желтые глаза, наливающиеся наслаждением от чужой боли. И – чужой страх под собственной кожей. «…как долг возвращать будешь?..» Спасение, которое кажется проклятием. Тяню сложно собрать все куски пазла воедино и увидеть картину целиком – но эти желтые глаза отпечатываются у него на сетчатке. Эта улыбка. Эти сереющие грязным серебром волосы. Злость расцветает в диафрагме атомным взрывом, и Тянь чувствует острое желание самому впиться пальцами, но в глотку этому ублюдку. Разорвать. Уничтожить. Чтобы до крови и мяса, чтобы ничего не осталось… А в следующую секунду Тянь ощущает, как в уголках глаз начинает жечь, и часто-часто моргает. Это тоже – не его. Злость тут же гаснет, ее слизывает беспокойством и привязанностью. Вновь Тянь оглаживает собственное горло – но нежнее, ласковее. Ему очень хочется надеяться, что его прикосновение почувствуют – хоть и знает, что это невозможно. Тянь думает: Однажды я за тебя отомщу. Но сейчас он находит в себе все крохи тепла, которые в нем еще остались. И дарит их тому, о ком ничего не знает – кто стоит того, чтобы подарить ему целый мир.

***

Тяню пятнадцать. Он просыпается, тяжело дышащий. Чувствующий, как кто-то крепко прижимает его к себе, ласково зарывается пальцами ему в волосы. Как кто-то шепчет успокаивающе «ш-ш-ш», влажно и едва ощутимо касаясь губами уха. Какую-то долю секунды Тяню страшно открывать глаза. Страшно, что вот это, здесь и сейчас, тоже – мираж. Что испарится. Растает. Что рассыплется прямо в руках, стоит попробовать дотянуться, осознать, себе забрать… Но его притягивают ближе. Ему зарываются носом в волосы на виске. Его вжимают в твердое, теплое тело, и Тянь против воли откликается – обвивает руками чужой торс, зарывается носом в чужую ключицу и дышит, дышит. И когда наконец рискует открыть глаза. Выдыхает. Потому что Рыжий действительно здесь. Рыжий не шарахается от него – Рыжий держит его, держит так, будто Тянь что-то важное, драгоценное. Будто Тяня хочется защитить, уберечь. Будто Рыжий готов держать всю следующую вечность, если понадобится. Будто собой прикроет, если придется. И Тянь чувствует, как в груди разливается тепло. Такое знакомое. Ласковое. Как сердце его, глупое и трепыхающееся, на губительную свободу рвущееся – сжимают знакомой нежной хваткой. И в эту секунду он понимает то, о чем боялся даже задумываться. Он знает. Он просто знает, потому что знал всегда. С первого взгляда знал. До того, как увидел его – знал. Рыжий у Тяня за ребрами жил задолго до их знакомства – это данность. Аксиома. Что-то, чего Тянь не заслужил. Что-то, что спасало его с пяти лет – возможно, раньше, просто в пять Тянь впервые это осознал. И вдруг становится неважно, что именно ему только что снилось. Неважно, что именно заставило его проснуться, тяжело дыша. Неважно, что завтра он наверняка поведет себя, как мудак, и они наверняка посрутся. Неважно. Потому что сейчас Рыжий рядом. Рыжий держит его. И Тянь впервые за долгие годы чувствует, что больше не падает.

***

Тяню семнадцать. Он просыпается, тяжело дышащий. Чувствующий, как сердце в груди трепыхается загнанно. Бьется так часто и громко, что Тяню хочется разодрать себе грудную клетку, разломать ребра в труху и добраться до него, гнилого и рубцами изъеденного. Добить наконец. Под локомотив швырнуть, чтобы не мучалось больше. Чтобы. Больше. н е ч у в с т в о в а л о Тянь жадно хватает ртом воздух – и так же жадно шарит рукой по кровати рядом с собой. Но там никого нет. Там пусто. И холодно. И одиноко. И кровь льется рекой из его снов, льется в глотку так, что захлебнуться бы – но захлебнуться не получается. И ничего больше нет. И ничто не разливается теплом под ребрами, никто не обнимает его гнилое сердце ласково. Никто не делит его боль на двоих – ему теперь боли этой дозу вековую, чтобы за десятки, и сотни, и тысячи поколений таких же изломанных, как он. Ему в пятнадцать снились пустые карие глаза, из которых свет выжгло – а он просыпался, и взгляд поднимал, и эти глаза ему светились ярко даже в темноте. И неважно становилось, что приходило в кошмарах. Неважно. Теперь неважно уже ничего. Теперь страхи пятнадцати лет – его данность. Теперь Тяню остались лишь его собственные кошмары – и реальность, которая ни с одним кошмаром не сравнится. Потому что там, где Рыжий теперь, сны никогда не снятся. Тянь просыпается. …и мечтает однажды не проснуться.